— Вы не имеете права!
Прапор соизволил наконец удостоить взглядом стоящего перед ним человека. А взглянув, заинтересовался, стал всматриваться пристальнее, находя в лице Назаренко признаки той же болезни, что терзала его самого. Злорадно усмехнулся:
— Нашёл где митинговать! Тебя и так скоро принесут сюда – намитингуешься с покойничками! — он потеснил конём Назаренко. — А может, тебе не терпится на тот свет? Могу помочь!
— Побойтесь бога! — рядом с Александром Корнеевичем встал отец Алексий, священник Покровской церкви. Вытянув вперёд немощную, дрожащую лапку с большим серебряным крестом, он закричал фальцетом. — Святотатцы! На христианском кладбище… Да что же это, господи…
— Протрите глаза, отче! — заорал, синея, Цирпицкий. — Вы кого защищаете? Христопродавцев, смутьянов! А ну в сторону! — поп шарахнулся прочь, путаясь в рясе. Прапорщик поднялся в седле, обернувшись к своим молодчикам: — Ребята, в нагайки их!
Те пришпорили коней и, рассыпавшись в цепь, с улюлюканьем и свистом помчались на толпу. Люди побежали, толкаясь, спотыкаясь о могильные холмики и падая. Головорезы Цирпицкого работали усердно, крестили нагайками направо и налево, доставали даже упавших.
Разбираться было некогда, и вместе с участниками сходки с кладбища изгонялись и те, кто не имел отношение к митингу, а просто пришёл навестить могилы родственников. Цирпицкий коршуном налетел на бедно одетую пожилую женщину, сидевшую, понурясь, между двух сирых, без оградки, могил.
— Пшла прочь, старая ведьма!
Женщина подняла гневное лицо.
— Ах ты душегуб-кровопийца! Ведь ты знаешь, зачем я сюда пришла, и ты меня гонишь? Ах вы ироды! Даже на кладбище от вас спокою нет!..
Прапорщик потянул из кобуры револьвер.
— Что, стрелять в меня хочешь? Ну стреляй, стреляй, это ведь так просто! — она встала, выпрямилась, готовая к смерти, готовая лечь рядом с дорогими её сердцу покойниками – мужем, надорвавшимся на работе, и сыном, умершим от глоточной. Она даже платок с головы стянула за угол, и сразу стало видно, что она ещё молода, состарило её горе.
Цирпицкий выстрелил в воздух, и испуганный конь унёс его следом за командой, которая ушла вперёд, продолжая очищать кладбище.
Васятка и Пётр, не сговариваясь, опекали Назаренко, идя по обе стороны от него. Он молчал, тяжело, загнанно дыша, то и дело заходясь в кашле. А когда они свернули на Последнюю, Александр Корнеевич неожиданно сказал, слабо улыбнувшись:
— И всё-таки им не удалось испортить наш праздник! А скоро мы будем проводить его ещё лучше, ещё организованнее. Запомните, хлопцы: Первое мая станет любимым праздником пролетариата. Таким же, как день нашей будущей революции.
— А она скоро будет, Александр Корнеич?
— Скоро, Васятка, скоро. Даже я, старик, думаю до неё дожить.
Над Амурским заливом заиграли сполохи вечерней зари.
Из листовки Владивостокской группы РСДРП «Итоги 1 Мая во Владивостоке».
«...Лучом заходящего солнца закончился праздничный день. День единения и подсчёта своих сил радужными красками рисовал пролетариату светлое будущее человечества – социализм».
Из газеты «Владивосток».
«2 мая 1907 года. На тридцать девятом году жизни скончался видный владивостокский марксист Александр Корнеевич Назаренко. Человек безупречной чистоты в бескорыстном служении идеям, Назаренко отличался преданностью делу, неутомимостью в работе, всегдашней готовностью поступаться личным для общего. Его мечты были мечтами о лучшем устроении судьбы всех людей. Он сгорел за этой работой.
Группа товарищей».
Командир миноносца «Скорый» старший лейтенант Штерн, не найдя других «мер по пресечению сношений нижних чинов с вольными», третью неделю не давал команде увольнения на берег. Корабль стоял в самом оживлённом месте бухты – у Коммерческой пристани, куда доносилась бравурная музыка из Адмиральского сада и откуда была хорошо видна улица Петра Великого со вздыбившейся над ней царской аркой. Вокруг неё фланировали офицеры в белых кителях и фуражках и дамы в широкополых соломенных шляпах, с кружевными зонтиками. День клонился к вечеру, и от людей на берегу тянулись длинные острые тени. Матросы «Скорого», делавшие приборку на палубе, с угрюмой завистью поглядывали на праздношатающихся.
— Гуляют, сволочи! — тоскливо вздыхал Иван Лушкин.
— Аппетит нагуливают, — поддакивал Иван Рублёв. — Потом в ресторацию поедут.
— Да бабёнки ихние и так сытые. Вон позырь, какая гладкая!..