— С чего ты взял, Серёгин, — промямлил он, — я и не собирался вовсе…
—Да? — обрадовался вестовой. — Ну, тогда я… Я первый буду, братцы!
— За бортом первый будешь! — уточнил Иван Рублёв. — Если сунешься к девке… Да и остальные тоже.
— Это что тут за христосик выискался! — раздался грубый возглас, и в круг вошёл здоровяк Яков Пайков, в тельняшке, рабочих штанах, босой. — А-а, это ты, узкоглазый! Ты чего братве поперёк дороги становишься? Чистенького из себя корчишь? Да ты сам хуже той б… перед офицерами стелешься!
Иван с правой ударил его прямо по квадратной челюсти. Голова Пайкова дёрнулась, но он устоял на ногах, и тут же, изловчившись, голой пяткой ударил Рублёва в печень, а когда тот скукожился, хватаясь за бок, рубанул его по шее ребром каменной ладони, и Иван рухнул на палубу. Пайков был в плену и там выучился драке по-японски.
Когда Рублёв очнулся, Пайкова возле него не было. Трое матросов, стоя у фальшборта, вполголоса о чём-то переговаривались.
— Где этот подонок? — хрипло спросил Иван.
— С девкой он… — нехотя отвечал матрос с поклёванным оспой лицом, по прозвищу Шебэ, что означало: шилом бритый. Он цвиркнул длинным плевком за борт. — А мы, промежду прочим, на очереди. И ты, Ванька, не встревай, по-хорошему просим. Не хочешь – дело твоё, а другим не мешай!
— Вот-вот! — подхватил Серёгин. — Ему хорошо: у него краля на берегу, вот он и ходит сытый. А я, может, забыл уже, как это делается…
— Сволочи вы тут все! — глухо сказал Рублёв.
— Но-но, ты нас не сволочи! — ощетинился Шебэ. — Мало Яшка тебе дал? Щас добавим – юшкой умоешься!
Иван, выматерившись, ушёл в кормовой кубрик. Матросы сидели на банках и рундуках, играли в карты, штопали форменную одежду, писали письма. Рублёв встал у открытого иллюминатора, закурил. Лушкин, подойдя, робко тронул его за рукав.
— Я ведь хотел как лучше, Ваня… Я ведь не знал, что так всё…
— Да ладно… — махнул Рублёв и, помолчав, добавил: — Озверели мы все на этой службе, будь она проклята!..
А наверху затянулось ожидание.
— Ну Яшка, кобелина! — выругался Шебэ и опять цвиркнул плевком, только на сей раз прямо на палубу. — Дорвался до бесплатного!
— Чую, после него там уже нечего будет делать! — нервно хохотнул Серёгин. — Пошли, за ноги его стащим!
Матросы двинулись к люку, ведущему в форпик. Шебэ первым перешагнул комингс и остолбенел.
— Господа офицеры! — команду подал, как и положено, старший по званию – капитан 1-го ранга барон Ферзен, командир порта.
Офицеры встали, приветствуя входившего в Морское собрание генерала Ирмана, бывшего командира 4-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады, а ныне нового коменданта крепости Владивосток. Генерал вошел стремительно, бравируя своей строевой выправкой и моложавостью. Поздоровался ласково:
— Добрый день, господа!
И в следующее мгновение жизнь в собрании пошла своим чередом: забренькал рояль, застучали бильярдные шары, зазвенели бокалы у буфетчика, и старший лейтенант Штерн с треском распечатал новую колоду карт.
Он сидел за ломберным столиком с бароном Ферзеном, со старшим офицером крейсера «Аскольд» бароном Остен-Сакеном и командиром миноносца «Бодрый» капитаном 2-го ранга Курошем. Штерну сегодня явно не везло, и вскоре, проиграв все наличные деньги, он уступил место капитану 2-го ранга Балку, командиру отряда миноносцев. Сам, взяв шампанского, сел в кресло у окна.
— Не везёт в картах – повезёт в любви! — ухмыльнулся Курош, поджарый, смуглый, с чёрной кудрявой бородкой и злыми рысьими глазами. Остен-Сакен шепнул ему что-то на ухо, Курош громко и бестактно захохотал.
Штерн стиснул зубы и сделал непроницаемое лицо. Игра за столом возобновилась, а старший лейтенант переводил свой пронзительный взгляд с одного игрока на другого и, мстительно усмехаясь, вспоминал всё, что он знал об этих людях. А знал он немало.
Вот, например, капитан 2-го ранга Курош. До войны он был лейтенантом и служил на крейсере «Минин». Уже тогда он был знаменитым на всю Балтику пьяницей и изувером. Штерн и сам был жесток и часто наказывал нижних чинов, но никогда не опускался до рукоприкладства. Курош же в отдельные дни избивал до пятнадцати-двадцати матросов. Он не прощал даже малейшей провинности. Ставил матроса «во фрунт», ходил вокруг него мелкими жилистыми шажками и матерился, постепенно распаляя себя, а как только доходил до кондиции, забрасывал руки за спину, поворачивал перстень камнем внутрь кулака, чтоб не потерять, и начинал избиение. Измахратив несчастного, бросал его и коршуном кружил по кораблю, отыскивая новую жертву. Потом он напивался до положения риз, приползал к избитым накануне матросам, просил у них прощения, плакал, совал им деньги. На другой день всё повторялось.