«…Ходят настойчивые слухи, что кражи и злоупотребления во Владивостокском порту достигли небывалых размеров. Из порта можно достать все решительно вплоть до бездымного пороха и нитроглицерина… Командир Владивостокского порта барон Ферзен был вынужден отдать под суд около 10 офицеров. Сообщают, например, такой факт, что к фирме «Кунст и Альберс» явился один офицер и предложил продать по какой угодно цене и сколько угодно казённого угля. К счастью, эта фирма отказалась, и сделка не состоялась. По сообщению лиц, хорошо знающих владивостокские порядки, этот случай вовсе не единственный, и, конечно, самым ярким подтверждением этого может служить имевшая место продажа машинных частей нашего миноносца в Японию…»
Из докладной записки правительственного инспектора генерал-майора Вогена.
«…Факты, имеющиеся в распоряжении правительства, подтверждаются; с ответом в печати обождите до полного расследования. Части нового миноносца действительно проданы в Японию…»
Курош, будучи в выигрыше и подпитии, встал, шатаясь, из-за стола. Промычал:
— Кто со мной к девкам, господа?
«Неудивительно, что мы проиграли войну, — думал Штерн. — С такими-то героями! Развратились сами, развратили и матросню!»
Он оделся, вышел из Морского собрания на Светланскую. Постоял в раздумье, не зная, куда идти. Домой? Но дом ли это? Где всегда полно людей, где болонка жены на тебя лает, как на чужого, где тебе говорят удивлённо, с оттенком недовольства: «А мы тебя сегодня не ждали!» Нет, к чёрту! Пора кончать. Надо поговорить с Мариной, расставить, наконец, все точки над «и»!
Но он знал, что не скоро ещё решится на такой разговор, ибо недоговорённость, которая существовала между ним и его женой, ещё позволяла на что-то надеяться.
Старший лейтенант подавил вздох и, крайне раздражённый, зашагал к себе на «Скорый», уже одним своим скверным расположением духа обрекая первого же попавшегося матроса на наказание.
Было отчего остолбенеть матросу по кличке Шебэ, совсем не то ожидал увидеть он в форпике. Проститутка сидела на стуле, сгорбившись, подобрав по-детски под себя ноги; по её лицу текли чёрные от краски слёзы. Рядом стоял Яков Пайков, гладил её, как ребенка, по голове в рыжих хилых кудряшках своей ручищей и – что самое поразительное – тоже плакал. Пайков, этот сильный и грубый человек, не боящийся ни бога, ни чёрта – плакал! Матросы окаменели от изумления, застряв в дверном проёме.
Увидев их, Пайков взревел раненым тигром:
— Геть отсель, паскуды!
Лицо его было страшным. Матросы, толкаясь, сбивая друг друга с ног, бросились прочь.
Она ничего не увидела и не услышала, взгляд её, устремлённый в иллюминатор, был отрешённым. Яков вновь одной рукой погладил её по голове, другой неумело отёр слёзы и, удивительным образом придав нежности своему грубому хриплому голосу, сказал:
— Маша, сестренка! Ну, будет… Главное, ты нашлась…
Да, она нашлась, нашлась спустя семь лет; Яков вновь обрёл родную сестру. Семь лет назад расстались они, крестьянские дети, сироты, отец которых умер от ущемления грыжи, а мать убило молнией в поле. Расстались они в городе Красноярске, откуда ушел служить на флот сцепщик вагонов Яков Пайков и где осталась служить у «хороших господ» его шестнадцатилетняя сестра Маша. Каждый из них при этом думал, что другому будет лучше, и оба ошибались: Якова крутила и ломала, подобно гигантской мясорубке, царская служба, и хотя не сломала, но ожесточила до предела, а Машу постигла традиционная участь молоденькой и хорошенькой горничной: изнасилование хозяином – месть хозяйки – поиски работы – голод – «добрый дядя» – панель.
Она рассказывала и плакала, вытирая вместе со слезами свой грим. Он слушал и плакал, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Он ненавидел в эту минуту весь мир. Все больше узнавая худенькое, преждевременно состарившееся от голода и страданий родное лицо, Яков с трудом проглатывал ком, неведомо откуда взявшийся в горле.
Потом он уговорил её поесть, и она, всё ещё всхлипывая, принялась за холодную кашу. Он отвернулся к иллюминатору и молча сидел, запустив руки в свои вихры и зачем-то их терзая.
Она съела кашу, облизала ложку и, обращаясь к согнутой спине брата, прошелестела:
— Спасибочки вам, Яков Андреич!
От этого давно забытого деревенского обращения к старшему в семье, к кормильцу, у него вновь непривычно защипало в глазах.
— Ничо, ничо, теперь всё… — бормотал он, не находя нужных слов. — Теперь вместе…