Они поднялись на верхнюю палубу. Матросы, стоявшие у фальшборта, смотрели на них с испуганным недоумением; они чувствовали, что произошло что-то необычное, и поэтому ни один не осмелился отпустить похабную шуточку из тех самых, что в другой ситуации обязательно прозвучали бы; видимо, каждый подсознательно догадывался: произнеси он сейчас хоть слово – и будет растерзан Пайковым на месте.
Так они и прошли мимо матросов – медленно, скорбно и торжественно, здоровяк Пайков и маленькая худенькая девушка, доверчиво прижавшаяся к его руке, смешная и жалкая в своем коротком платье, с облезлым боа на острых плечиках и в шляпке с перышком.
У самого трапа они столкнулись с командиром миноносца Штерном. Изумлённо выкатив и без того выпуклые глаза, старлейт прошипел:
— Это ещё что такое!
— Сестру встретил, ваше высокоблагородие! — сдержанно ответил Пайков.
Штерн мельком глянул на его спутницу, брезгливо скривил рот. Съязвил:
— Сестру во Христе?
— Никак нет. Родную сестру.
— Я тебе покажу «родную», каналья! — командир говорил, как всегда, не повышая голоса, ровно и нудно, что раздражало матросов больше, чем брань. — Два паса под ружьем, после отбоя драить палубу, месяц без берега! Пшёл на корабль!
Давно минули те времена, когда приход судна в бухту Золотой Рог был событием для Владивостока, когда всё население города выходило его встречать.
С потерей Порт-Артура правительство вновь обратило свой взор на Владивостокский порт, ставший на Дальнем Востоке главной базой и военно-морского флота и торгового судоходства. Добровольный флот с каждым годом расширял свои операции, фрахтуя пароходы иностранных компаний и одновременно увеличивая собственный тоннаж. Два года назад, в девятьсот пятом, грузооборот порта составил 8 миллионов пудов, а в прошлом году он достиг уже 26 миллионов.
Почти ежедневно в бухте гудят гудки и гремит якорь-цепь приходящих и уходящих судов, и хотя эта картина стала привычной для города, многих людей вид швартующегося у Коммерческой пристани парохода волнует и заботит. На причал устремляются родственники пассажиров, получатели грузов, клерки пароходных компаний, таможенники, жандармы, грузчики, ломовики, безработные и зеваки.
…На шхуне с шикарным названием «Любовь», прибывшей из Нагасаки, шёл таможенный досмотр.
Из приказа № 80 вр. управляющего Владивостокской таможней от 23 мая 1907 года.
«Вследствие предписания окружного таможенного инспектора, основанного на полученных им сведениях о водворении на пароходах во Владивостокский порт большого количества печатных произведений революционного характера, предлагаю гг. досматривающим чиновникам, назначенным на досмотр прибывающих в порт пароходов, самым тщательным образом досматривать как пассажиров и их багаж, так и экипажную прислугу и занимаемые ею помещения, дабы впредь водворение на пароходах подобной контрабанды не имело места…»
Шкипер шхуны «Любовь» Жан Синицын, цыганистый красавец, в светлой чесучовой паре, малиновых штиблетах и клетчатом английском кепи с поднятыми и застёгнутыми на пуговицу наушниками, напоминал своим обличьем не морского волка, каким положено быть ему, старому контрабандисту, а праздного франта с какой-нибудь Пикадилли.
Он стоял на мостике, курил сигару, то и дело поднося её ко рту большим и указательным пальцами, при этом мизинец, увенчанный брильянтом в 4 карата, был кокетливо отставлен в сторону. Насмешливо прищурившись, Жан посматривал вниз, на суетившихся таможенников. Четверть часа назад он угостил их в своей каюте изысканным коньяком «Наполеон-Карвуазье», но всем своим независимым видом дал понять им, что делает это исключительно в силу традиции, а не из желания подмазать «таможенных крыс».
Жан был уверен в себе и спокоен, ибо нынче, как, впрочем, и всегда, у него на борту все чисто, документы и груз в полном ажуре, и хоть выверни шхуну наизнанку – ничего не найдёшь. «Крысы» тоже знали это, так как шкипер Синицын хотя и известен портовым властям как отъявленный контрабандист, ни разу не был схвачен за руку. Вот почему таможенники без всякой надежды на успех и взятку уныло ковыряли тюки с мануфактурой и только ради проформы заглядывали в матросские рундуки.
Жан Синицын, выходец «с Одессы-мамы», с отроческих лет вступил на тернистый путь контрабандиста. Сначала был на подхвате у греков, гонявших шаланды в Румынию за галантереей, потом приобрел баркас и сколотил свою ватагу, а ещё потом, испытывая большое неудобство из-за возросшей конкуренции и пристального внимания властей, ликвидировал «дело» и с зашитыми в подкладку золотыми червонцами махнул на Дальний Восток. Здесь он временно нанялся суперкарго на одну из шхун Бринера. Во Владивостоке, напоминавшем разноязычьем и свободой нравов родную Одессу, Жан быстро освоился, свёл знакомство с нужными людьми, изучил конъюнктуру чёрного рынка и принялся действовать. Начал он с покупки шхуны. Тут ему помог случай.