Но Доколе помирать не собирается, нет! Просто голодовка – его единственное оружие в настоящий момент, глупо было бы не пустить его в ход. Он чувствовал: у противников нет против него серьёзных улик, поэтому нельзя ждать, пока они появятся; нападение лучший вид обороны.
Тело юноши, которое и раньше-то было худым, незначительным, совсем не обременяющим своего хозяина, теперь, после нескольких дней голодовки, перестало им вовсе ощущаться, стало невесомым, каким-то звонко-прозрачным; ему даже казалось временами, что он не лежит на жёстких нарах, а висит в воздухе. Это чувство лёгкости, невесомости было даже приятным, и Доколе с удивлением прислушивался к новым ощущениям. Голова тоже была до звона лёгкой и ясной.
Он много спал, часто просыпаясь и вновь засыпая, путая сон с явью. Вот, например, это было с ним в действительности или приснилось – тёплая украинская ночь с мохнатыми звездами и узким гоголевским месяцем, мазанки, голубеющие во тьме, лепет листьев из садов, деревянные тротуары, на которых гулко печатаются его одинокие шаги… Он не был здесь тысячу лет, но идёт, не глядя на дома: отчий он найдет и с закрытыми глазами… Было это или нет? Или только в мечтах да во сне он вот так возвращался в родные края?..
А это – было? Исход длинного июньского дня, солнце, устало тонущее в заливе, грузовой поезд, червяком ползущий по предместьям и не чающий добраться до большого портового города… На тормозной площадке последнего вагона – смуглый, худощавый, лицо треугольником, паренёк, одетый по-мещански: картуз, косоворотка в горошек, суконные брюки и сапоги. Не дожидаясь остановки, он прыгает с подножки и, оглядевшись по сторонам, торопливо пересекает станционные пути…
Да, это было. Так Доколе приехал во Владивосток.
Он прибыл в незнакомый город без документов, без денег, объявленный вне закона. Единственной его надеждой был адрес конспиративной квартиры, который дал ему в Чите владивостокский большевик Зозуля.
Доколе добрался до Светланской улицы – главной артерии города – уже затемно. Горели керосиновые фонари, собирая вокруг себя беснующихся бабочек, гуляли парочки, проносились лихачи, из раскрытых окон ресторана «Золотой Рог» доносилась музыка – модный вальс «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии», сочиненный капельмейстером Ильей Шатровым в перерывах между боями под Мукденом. Сами же герои Мукдена – заросшие и оборванные солдаты – ошивались тут же, около ресторана, и – одни смущённо, другие нахально, с вызовом – просили милостыню.
— Не пожертвуешь ли пятачок, мил человек? — подошёл один такой с пустым рукавом, засунутым в карман шинели. Но что мог ответить ему Доколе? Он сам не ел уже двое суток.
— Извини, брат… нет при душе копейки! — сказал он таким тоном, что солдат поверил.
— Да, да; я понимаю, нету… — торопливо согласился калека и опустил голову. Доколе не мог вот так сразу отойти и тоже чувствовал неловкость. Нарушая тягостную паузу, он спросил, где находится Вороновская улица.
— Это дальше, — вскинув голову, охотно ответил солдат, — Дуй по Светланке версты две, а потом налево, в сопочку… Да там спросишь!
Доколе побрёл дальше. Ноги в чужих сапогах стали тоже чужими: пятки со свежеободранными мозолями горели, как покусанные. «Эх, сейчас бы лапти!» — с вожделением подумал парень.
Перед его глазами всё стояло худое небритое лицо солдата-калеки. Доколе вроде видел его где-то раньше. «Может, земляк с Херсонщнны? А может, служили вместе в Забайкалье?..» Но он напрасно напрягал память: нет, не видел он этого солдата раньше, но видел и знал тысячи ему подобных. Они все на одно лицо – лицо худое, небритое, голодное и злое. Они выжили на войне, чтобы умереть под забором.
«Как законна и праведна ярость солдатская! — думал юноша. — Но доколе она будет стихийна и наивна? Много ещё надо нам работать, очень много…»
Доколе остановился подле старухи цветочницы.
— Бабуся, где Вороновская улица?
— А ось це вона! — старуха указала иссохшей рукой на разбросанные под горой одноэтажные домики, потемневшие от времени и частых туманов, с тускло светящимися окошками.