— Спасибо, мамаша.
Дом, в котором Ефим Ковальчук снимал квартиру, был очень удобно расположен: его задний дворик с огородом сползал в глубокий, густо заросший вереском овраг, которым всегда можно быстро и незаметно уйти. Жандармам долгое время и в голову не приходило, что в этой утопающей в бурьяне, неказистой избёнке, начиная с девятьсот седьмого года, решаются судьбы рабочего движения в Приморской области, а квартирант тётки Дарьи мастеровой Ковальчук играет виднейшую роль во Владивостокской организации РСДРП. Правда, многолюдных собраний у себя Ефим старался не допускать – хозяйка! – и они проводились зимой в Нахаловке у Вахренькова, а летом в лесу – в Минном городке или на Чуркине. А здесь, в доме на Вороновской, собирались только в исключительных случаях и только близкие друзья Ковальчука.
В тот день Ефим пришёл с работы с Александром Большим – товарищем по мастерской и соратником по борьбе. Ковальчук пригласил друга к столу, на котором, впрочем, ничего, кроме громадного хозяйского самовара, не было, и спросил, какого он мнения о состоянии революционных сил в городе на сегодняшний день.
— Какого мнения? Хренового! Меньшевики не понимают нас, не хотят понять! Повторяют, как попки, за Плехановым: «Не надо было браться за оружие, не надо было браться за оружие!» Это они о прошлогоднем восстании… Разбежались по кустам да по япониям, отсиживаются. А эсеры – те наоборот, на рожон лезут!.. Да что говорить: сам ведь знаешь! — Александр раздражённо махнул рукой.
Ефим хмуро слушал, кивал, дымил «козьей ножкой». Загасив жутко чадящую цигарку в пустой консервной банке, он заговорил хриплым, сорванным голосом:
— С меньшевиками надо попробовать ещё раз поговорить, убедить их в необходимости совместных действий… Но главная опасность у нас – эсеры. Они, черти, имеют сильное влияние на гарнизон. Войска сейчас как пороховой погреб, брось только спичку! И вот этой самой спичкой и могут стать эсеры-максималисты. Если, конечно, мы будем сидеть сложа руки. — он потеребил густую русую бороду, делавшую его намного старше двадцати лет, вздохнул. — Ума не приложу, кому поручить работу в войсках. Чаплинский на днях уезжает…
Александр Большой хотел что-то сказать, но не успел: в окно постучали. Друзья переглянулись, затем Ефим приподнял беленькую занавеску и бесцеремонно спросил:
— Кого надо?
— Ковальчук здесь живет? — послышалось за окном. — Привет вам от Зозули.
Ефим и Александр Большой ещё раз переглянулись.
— Любопытно, — протянул Ковальчук. — Ну, поглядим, что там за птица. Ты пока пройди на хозяйкину половину. Тетки Дарьи нет…
Вошёл Доколе. Он окинул взглядом комнату, в которой не на чем было задержаться взгляду: стол, лавка, печь, на стене дешёвые ходики с замком вместо гири и самодельная полка с книгами.
— Какой такой Зозуля вас прислал? — спросил Ефим, настороженно глядя на гостя. Пока тот обдумывал ответ, из соседней комнаты вышел Александр Большой – коренастый, большеголовый, лобастый.
Доколе, радостно остолбенев, воскликнул:
— Да вот же он, Зозуля!
— Доколе!
Они обнялись. Ковальчук пробормотал:
— Так вы знакомы?
— Ну конечно, ещё по Чите, — весело ответил Александр Большой, он же Ефим Зозуля. — Знакомься: это Гриша Доколе, наш человек, большевик. Вот, кстати, Ефим, на ловца и зверь бежит: Гриша имеет опыт работы в войсках и сам совсем недавно был солдатом…
Ефим протянул руку.
— Значит, нашего полку прибыло? Очень рад! А что за фамилия, извиняюсь, такая необычная? Или это кличка?
Гриша смутился, за него ответил Зозуля:
— Это его любимое словцо, всюду его вставляет, вот и заработал себе прозвище. — он повернулся к Грише: — Ну, как там в Чите, в Верхнеудинске? Сам как? Я слышал, зацапала тебя охранка? Бежал?
Зозуля сыпал вопросами, и Доколе, несказанно обрадованный тем, что встретил в этот трудный момент знакомого, и не просто знакомого – единомышленника, товарища по борьбе, что он наконец среди своих, готов был рассказывать обо всём. Но Ковальчук, заметив синь усталости под глазами парня, перебил:
— Ты погоди со своими расспросами, дай человеку поесть да отдохнуть. — и повёл нового гостя к небогатому столу, где уже пофыркивал вёдерный самовар. Гриша с любопытством смотрел на этот чудо-самовар, своим обликом напоминавший генерала: толстый, пыхтящий, весь в медалях многочисленных выставок.
Ел Доколе с трудно сдерживаемой жадностью, однако с достоинством и опрятно. Ковальчук и Зозуля, хотя и были голодны после работы, не сговариваясь, от еды отказались и пили пустой чай.