Ещё не остывшая после боя в Диомиде, ещё не пришедшая в себя после утраты друга, Надя, переправившись через Золотой Рог, устремилась в военный порт. Простоволосая, в кожаной куртке, туго перехваченной в узкой талии солдатским ремнем, и длинной чёрной юбке, она быстро шла, почти бежала, то и дело нетерпеливо оглядываясь на отставших членов организации.
— Скорей, товарищи, скорей!..
Вихрем ворвались они в проходную, мимо растерявшегося сторожа, который, впрочем, тут же вынул свисток и начал издавать панические трели. Надя приказывала:
— Костя – в котельную, дашь гудок! А вы – в мастерские, собирайте народ!..
Костя, уже немолодой бородатый эсер, бывший фармацевт, растерянно оглядывался.
— А где она, эта котельная?
— Господи, да вон же, с трубой!.. Быстрее!..
И Костя бросился в указанном направлении, совершенно не думая о том, сможет ли он дать гудок. Да что там гудок! Такая гипнотическая сила исходила от этой женщины, фанатически верующей в успех их дела, что пожилой фармацевт бросился бы в огонь, в воду, к чёрту в зубы! И Надя нисколько не сомневалась в том, что её приказ будет выполнен, хотя и она вряд ли представляла себе, каким образом это произойдёт. А гудок был необходим для того, чтобы поднять порт, чтобы повести рабочих на штурм казарм Сибирского флотского экипажа и, соединившись с матросами, продолжить восстание, так неудачно начатое.
Костя сделал свое дело: в недрах котельной родился и потянулся над портом сиплый нескончаемый гудок. Дальше произошло то, чего и ожидала Надя: из мастерских стали выбегать рабочие, со стоящих у стенки кораблей – матросы. И все устремлялись к котельной, сбиваясь в толпу, состоящую сплошь из вопросов:
— Пожар?
— Где?
— Убило кого?
— Что стряслось, братцы?
Далеко не все знали о намерении эсеров, а из тех, кто знал, очень немногие разделяли их взгляды: порт в основном стоял на большевистских позициях.
Надя взобралась на подводу, стоящую у слесарной мастерской, подняла руку, требуя тишины, но, не дождавшись её, стала кидать в толпу отрывочные фразы:
— Товарищи, собирайтесь!.. Идём к морским казармам!.. В Диомиде наши братья проливают кровь!.. Надо выручать товарищей!.. Нельзя сидеть сложа руки!..
В толпе рабочих стояли Ковальчук, Вахреньков, Пётр Воложанин, Васятка Максименко. На мгновение Ефим встретился взглядом с Надей, он был искренне рад, что ей, как и ему, удалось уйти из-под ареста, и в то же время был возмущён, что эсеры всё-таки пошли на восстание. Он с удивлением отметил отсутствие возле Нади её всегдашней тени – Александра, и она, поняв это, нахмурилась и отвела взгляд.
А Пётр Воложанин искал и не находил в группе эсеров своего брата, недоброе предчувствие овладело им, тревожно забилось сердце. Он стал протискиваться вперёд, чтобы спросить о Григории. Но не только он пытался пробиться к трибуне-телеге: туда же спешили полицейские, возглавляемые портовым надзирателем. Заметив их, Надя торопливо закончила:
— …Все к казармам! Да здравствует восстание!
И спрыгнув с подводы, затерялась в толпе; её местонахождение можно было угадывать только по выкрикам, то и дело раздающимся: «Вперёд, товарищи!.. К казармам!..»
Рабочие, стоявшие вокруг большевиков, с выжиданием поглядывали на них. Ефим Ковальчук молча махнул рукой, дескать, пошли со всеми. Он почти не сомневался в том, что восстание успеха не будет иметь, поскольку портовики не готовы к нему – не представляют его цели, к тому же безоружны, но вместе с тем он знал, что если большевики останутся в стороне, то могут потерять авторитет в рабочей массе. Кроме того, забастовка и демонстрация своей силы будут грозным пролетарским предупреждением властям.
Над толпой там и сям уже взмывали неведомо откуда взявшиеся красные флаги. Тысячная масса народа придвинулась к проходной, просачиваясь через нее, как через воронку, на Шефнеровскую улицу, ведущую к казармам Сибирского флотского экипажа. На тесной улице толпа вытянулась, став колонной.
У решётчатых ворот экипажа колонна замедлила ход, а потом и вовсе остановилась: в пятнадцати шагах от неё стояла, выставив перед собой стальной гребень штыков, плотная солдатская шеренга.
Во дворе экипажа толпились матросы, высыпавшие из казарм; они кричали «Ура!», махали бескозырками, приветствуя рабочих, но все это было лишь внешним проявлением солидарности: соединиться с портовиками матросы не могли: мешали запертые ворота и солдаты. Из толпы демонстрантов раздавались возгласы: ободряющие, – матросам и возмущённые – солдатам. И всё перемешалось в этом гаме: