— Все равно бери.
— Нет, не возьму! — твёрдо сказал Пётр.
— Ну как знаешь, чудак! — инженер опустил монету, как в копилку, в прорезь своего жилетного кармана.
— Тю, малахольный! — удивился Иван Борщ.
— Зачем ему целковый, — задребезжал дробным смешком Родэ. — Зачем – когда его матерь тыщами ворочает…
Воложанин, все ещё державший кувалду в руках, шагнул к нему, кладовщик испуганно попятился и исчез за спинами рабочих. Токарь Назаренко положил руку на плечо Петра и сказал ласково:
— Не обращай внимания, сынок, на этого слизняка. Пойдём со мной… Эй, мастер, я беру этого парня себе, ладно?
— Валяй! — равнодушно махнул рукой мастер и заторопил рабочих: — Давай, робяты, выноси нетопыря, а то до вечера не управимся.
Это произошло полгода назад, летом, в первые дни работы Петра Воложанина в мастерских военного порта. Тяжёлыми были эти дни…
Невысокий, но крепенький, как ядрышко, Петя, был не последним в гимнастическом зале и в мальчишеских драках, не чурался физической работы, которая, впрочем, носила для него эпизодический характер, так как с детства мальчик был окружен прислугой – сильными, плохо одетыми людьми, которые приходили в их дом с чёрного хода и споро делали всю чёрную работу. Общение с этими людьми, казавшимися мальчику пришёльцами из другого мира, категорически запрещалось.
Жажда здорового физического труда, соединяющая в себе тоску по налитым силой мышцам, и радость созидания особенно томительна в детстве. Вот почему Петя тайком от родителей пробирался на кухню, где работали истопник, кухарка, прачка – «люди», как называла их мать («Людей покорми!» «Заплатили людям?»), – и пытался им помогать, но, скорее, мешал. Кончалось это тем, что кто-нибудь из «людей» говорил ему грубовато-ласково: «Шли бы вы, барчук, отседа. Не то и вам попадёт, и нам…»
Григорий, который был чуть постарше своего брата, тоже иногда прибегал на кухню, но только затем, чтобы полакомиться горячими пирожками, которые, конечно же, гораздо вкуснее, когда их ешь не за столом. К «людям» он относился без высокомерия, но и без особого интереса – как относятся к предметам первой необходимости. Разница между братьями состояла в том, что младшего интересовала работа как таковая, самый её процесс, а старшего – только её результаты, особенно в тех случаях, когда они предназначались лично ему.
И ещё один день никогда не забудет Пётр. Это произошло уже после переезда Воложаниных во Владивосток. Однажды в их дом пришла, разумеется с чёрного хода, молодая кореянка с ребёнком за спиной. Малыш сосал хлебную корочку и бессмысленно таращил глаза-вишенки. Кореянка пришла узнать насчёт работы и терпеливо стояла в кухне, ожидая «мадаму».
Пете было нечего делать, он слонялся по комнате, размышляя, чем бы заняться, и вдруг вспомнил. Осторожно прокрался к пузатому дубовому буфету, потихоньку открыл нижние дверцы. Там, в самом низу, стояло две или три дюжины банок сгущённого молока. Софья Максимилиановна с её страстью к накопительству во всех видах любила делать разнообразные, нередко бессмысленные, запасы. Петя с Гришей, набредя случайно на этот клад и по достоинству оценив его, стали время от времени делать сюда набеги. Они брали по банке, прокалывали перочинным ножом две дырочки и, жмурясь от удовольствия, высасывали густую, щекочущую горло сладость. Это же Петя намеревался проделать и на этот раз. Он быстро продырявил банку, запрокинул её надо ртом, одновременно кося в сторону вороватым глазом. И тут они встретились взглядами с кореянкой. Дверь в кухню была открыта, в её глубине стояла женщина и смотрела. О, как она смотрела! В этом взгляде было всё: мольба, презрение, тоска, ненависть – целая гамма чувств звучала в молчаливом крике её черных глаз. Так, наверное, маленький зверёк смотрит из зарослей на поляну, где громадный и сильный хищник пожирает свою или чужую жертву.
Петина рука дрогнула, и белая вязкая нить упала на рубашку. Он стоял как загипнотизированный, подсознательно догадываясь, что крадёт молоко не у матери, а у этой вот бедной женщины, у её ребенка. Он вдруг увидел её убогую одежду, худые коричневые руки, висящие плетьми в ожидании работы; увидел корку во рту ребёнка… И почувствовал, как горячо запылало лицо, словно кто надавал пощёчин.
Он очнулся, сел на корточки перед буфетом, нахватал в беремя сколько мог банок и чуть ли не бегом бросился к кореянке, смотревшей теперь уже испуганно. Он совал ей в руки банки, что-то жалко бормотал и показывал ей на дверь чёрного хода. Нет, он боялся не матери, он боялся её глаз, её благодарностей, которые она залепетала на своём языке.