С того же дня, к большой радости Воложанина, началось его тесное знакомство с токарным станком. Пётр послушно повторял за Александром Корнеевичем мудрёные названия: шпиндель, бабка, суппорт, трансмиссия… Назаренко был доволен своим учеником: тот довольно быстро научился читать чертежи, разбираться в свойствах металлов, точно измерять обрабатываемую деталь… Ему помогло знание черчения, физики, математики.
Теперь уже Васятка завидовал успехам товарища.
— Тебе, Петь, хорошо, — со вздохом говорил он приятелю, который только что растолковал ему в общем несложный чертеж. — Тебе хорошо – ты в гимназии учился…
Пётр молчал, чувствуя себя почему-то виноватым перед этим худым длинношеим пареньком.
— Слушай, — сказал он. — А хочешь, я буду с тобой заниматься? Ну, как учитель…
— Ещё бы! — обрадовался Васятка. — А сколько брать с меня будешь?
— Ты что, с ума сошёл? — покраснел Пётр.
Назаренко часто болел, и обязанности наставника добровольно и безвозмездно принимал на себя пожилой токарь, Иван Вахреньков. Он часто уступал место ученику, внимательно следил за его действиями, иногда одобрительно или сердито хмыкал, но никогда не хвалил и не ругал. Он вообще был очень немногословен, а когда и говорил что-то, то ухитрялся как-то обходиться без глаголов («ты… это… за резцом… в инструменталку…»).
Однажды при обточке валика Пётр увеличил обороты и сломал дорогой резец. Услышав треск и дурной вой мотора, Вахреньков, отходивший заправить инструмент, поспешил к станку. С одного взгляда опытный токарь понял, что произошло, и, не говоря ни слова, смазал ученика по затылку. Тот сморщил чумазое лицо и неожиданно счастливо заулыбался.
— Ты… это… чё? — опешил Вахреньков.
Но Воложанин не смог бы, если б даже захотел, объяснить, почему он улыбался. Он не понимал, но чувствовал, что этим демократическим жестом старый токарь как бы посвятил его, Петра, в рабочие, признал своим, и ощутил острую, как ожог, радость, от которой сладко падает сердце и которую человек испытывает считанные разы в жизни…
Появлялся Назаренко, похудевший после очередного приступа лихорадки, с висячими неподстриженными усами и провалившимися светлыми глазами-льдинками на потемневшем лице. Его сразу же обступали рабочие.
— Как живём-могём, Корнеич?
Он тепло здоровался с товарищами, шутил, чересчур бодро уверял всех в своём прекрасном самочувствии. Потом, когда работа в мастерской возобновлялась, подходил к некоторым токарям и что-то кричал им на ухо. Остановившись у станка Вахренькова, он ласково трепал по плечу Петра и с виноватой улыбкой говорил Ивану Максимовичу:
— В девять, как обычно, у тебя… Не прогонишь?
— Об чём разговор, Корнеич!
Пётр с интересом присматривался к Назаренко. Несмотря на свою заурядную мужицкую внешность, Александр Корнеевич очень отличался от мастеровых людей: речь его была правильной, грамотной, напрочь лишённой словесного мусора и ругательств, которыми грешили многие рабочие; его технические познания явно превышали теоретический багаж простого токаря; к нему, единственному в мастерской, мастер обращался по имени-отчеству и на вы… Александра Корнеевича часто разыскивали рабочие из других мастерских, матросы с военных кораблей и прилично одетые господа, по виду адвокаты или врачи. Частенько во время обеденного перерыва в станочную приходил слесарь Илья Силин, столь же непонятный и загадочный для Петра. Назаренко и Силин усаживались где-нибудь в закутке и, жуя принесённую из дома снедь, затевали полушёпотом словесную дуэль:
— …Вы с вашим Лениным не учитываете…
— …А вы с вашим Аксельродом…
— …Позвольте! Ведь ещё Маркс писал…
Они замолкали только, когда мимо нарочито медленно проходил козлобородый Родэ: про кладовщика ходили слухи, что он «стучит» в охранку. Потом снова продолжали препираться.
Трудно было поверить, что это беседуют двое простых мастеровых, ведь в том же самом порту, где они работали, очень немногие могли похвастать тем, что кончили трёхклассное городское приходское училище.
Как-то после смены Назаренко подошёл к одному из токарей, который всё ещё возился у станка.
— Чего домой не идёшь, Петрович? Или тебе двенадцати часов, что протанцевал у станка, мало?
— Да вот деталька, понимаешь, заковыристая попалась… А до завтрева надо восемь штук выточить.
— Мда… Вот так господа капиталисты и выбивают из нас прибавочную стоимость.