Ветреный и бесснежный декабрь накалял лютым холодом город. Ветер летел с моря. Он морщил воду в бухте Золотой Рог, крутил калитку-турникет в сквере Невельского, листал журнал «Нива», забытый кем-то на скамейке. На последнем развороте он притих, словно зачитавшись многочисленными объявлениями.
Рекламные страницы журнала напоминают густо населённый дом, обитатели которого живут в тесноте, кричат, галдят, хвастают друг перед другом своими достоинствами. Почему-то самые горластые из них – аптекари…
«Мариенбадские редукционные пилюли – против ожирения и отличное слабительное средство» – призывает приобретать д-р Шиндлер-Барнай. Для пущей убедительности доктор рядом с текстом поместил клише – тучный сановник с плешивой головой, усами и пышными подусниками, весь в орденах; на его лице застыла мечтательная улыбка: очевидно, сановник только что отведал патентованного слабительного и теперь ждёт его действия.
Зато «Восточные пилюли» французского производства – напротив – «заполняют углубления, происходящие от худобы и придают грациозную полноту бюсту». Слева наглядный пример: роскошный женский торс, напоминающий песочные часы.
Вообще пилюли господствуют в рекламных столбцах журнала. Вот, например, «Клеевейн», изобретённый в аптеке С. Е. Клеевейна. Это «нежное, без боли действующее средство, с хорошим успехом употребляемое при расстройствах пищеварительных органов, геморрое и головных болях».
Пилюли, пилюли, пилюли… Они призваны облегчить страдания ожиревших министров, костлявых великосветских мегер, геморроидальных чиновников, спившихся офицеров. Декабрь пятого года готовил им ещё одну пилюлю. Не нежную, «без боли действующую» – горькую, без облатки!
Владивосток жил тревожным ожиданием расправ: следственная комиссия по делу о беспорядках 30-31 октября возбудила 552 дела, велось следствие и по делу о восстании на Чуркине бывших пленных портартурцев. В эти дни ждали суда сотни матросов и солдат, два офицера и один генерал.
Последним был Казбек. Всемогущий комендант крепости, который походя, между двумя рюмками, одним росчерком пера решал судьбы как отдельных военнослужащих, так и целых подразделений, теперь сам ждал решения своей судьбы. Ему грозило привлечение к ответственности по статье 145-й Воинского устава, карающей за преступное бездействие власти. Во всяком случае, таковое усмотрела комиссия в поведении коменданта во время октябрьских событий. Официально было объявлено, что генерал-лейтенант Казбек убыл в отпуск, а на самом деле он был отстранён от должности коменданта крепости, временно исправлять которую был назначен генерал Селиванов, командир 2-го стрелкового корпуса, тот самый друг дома губернатора, чичисбей госпожи Флуг. Казбек же, сидя под домашним арестом, ударился в тяжкое пьянство.
Казаки-нерчинцы, тщанием которых поддерживался порядок в накаляемом холодом и злостью городе, были героями дня…
Из постановления городской думы от 17 ноября 1905 года.
«В воспоминание самоотверженной службы 1-го Верхнеудинского казачьего полка в городе в смутный период волнений… передать полку на стипендию или другие надобности из городского запасного капитала 1000 рублей».
Городской голова и домовладелец Панов, выбросив на улицу всех должников, поселил в своих домах желтолампасников, и теперь там по ночам слышались пьяные песни и визг проституток, взятых нерчинцами напрокат из публичных домов, – судя по всему, казаки нашли «стипендии» достойное применение.
Митинги в крепости собирались почти ежедневно; солдаты и матросы посещали их, игнорируя все ещё действующий приказ отставного коменданта Казбека. Иван Рублёв тоже ходил на митинги, однако разочаровывался в них всё больше. Человек дела, Иван ждал ответа на вопрос, который задавал сам себе: «Что делать, коли царская свобода оказалась липой». Но ответа он, как, собственно, и другие матросы, не получал на митингах: ораторы – чаще из господ, реже из нижних чинов и рабочих – хриплыми, сорванными голосами спорили друг с другом и взывали к толпе, которая хлопала в ладоши не столько речам, сколько от холода и расходилась неудовлетворённая, ещё больше сбитая с толку.
…После молебна по случаю тезоименитства Николая II Степан Починкин засобирался в город.
— Опять на митинг? — насмешливо спросил Рублёв.— А с меня хватит, наслушался я этих орателей! Толкут воду в ступе…
— Это будет не митинг, а собрание выборных от всех частей гарнизона, которые выставят наши требования начальству… Ты что, забыл, что меня, Первака и Сашку Романовского избрали от нашего экипажа?