И повинуясь этому, как могло показаться, внезапному, а на самом деле давно обдуманному, единственно возможному для революционерки решению, Людмила Александровна быстро собралась: надела ротонду, круглую чёрную шапочку, взяла муфту. Окинула взглядом комнату, задержалась на незаконченном письме. «Вернусь – закончу!» И вышла, чтобы не вернуться…
Отряд тем временем уже подошёл к цирку Боровикса, расположенному на 1-й Морской, у подошвы сопки Тигровой. Матросы и солдаты, имевшие оружие, остались на улице, оцепив здание, остальные вошли внутрь.
Людмиле Александровне не пришлось долго идти: она жила недалеко от вокзала. Поднимаясь по 1-й Морской мимо массивного красно-кирпичного здания Гранд-отеля, она видела, как на перекрестках солдаты, подгоняемые офицерами, устанавливали пулемёты на больших колесах, как в переулках скапливались казаки на гарцующих от нетерпения конях, а в подворотнях маячили подозрительные люди в штатском. «Приготовились!» — мелькнуло в голове, и она ускорила шаги, чтобы предупредить участников митинга о грозящей им расправе.
«Театр уж полон, ложи блещут, партер и кресла – всё кипит…» — эти строки пришли на память бывшему гимназисту Петру Воложанину, когда он с друзьями вошел в уже заполненный цирк Боровикса, который, кстати, называли и театром. Да, театр был полон, только ложи, равно как и балкон, и галерка, «блистали» в основном серыми солдатскими и чёрными матросскими шинелями, ватными и кожаными куртками рабочих. Пар от дыхания тысяч людей и табачный дым образовали густую пелену, сквозь которую лица различались с трудом. Было тесно, душно, стоял неясный гул, иногда переходящий в рёв. Рёвом встречали почти каждое предложение ораторов, а их было много:
— Освободить арестованных силой!
— Объявить мирную забастовку!
— Послать телеграмму Линевичу!.
— Послать депутацию к Селиванову!
Цирк многотысячной глоткой отвечал смутно не то «Долой», не то «Даёшь». Растерянность чувствовалась в зале; люди, хотя и сознавали свою силу, не знали, что делать. Растерянно топтались на подмостках и организаторы митинга – деятели из союза союзов и исполкома нижних чинов. Наконец было решено послать депутацию к генералу Селиванову. Депутаты, впрочем, скоро вернулись: коменданта найти не удалось.
Снова взметнулись яростные призывы идти к гауптвахте и силой освободить арестованных. Некоторые возражали, предлагали идти мирной демонстрацией, и тогда их «не посмеют тронуть». Кое-кто уже вскочил с мест и начал протискиваться к выходу, когда на подмостки поднялась Людмила Александровна.
Взволнованная, бледнее обычного, она смотрела в многоликий зал не различая лиц, расплывчатых и струящихся, словно в мареве. О многом ей хотелось сказать этим простым русским людям, о том, что она любит их как мать, что посвятила им всю свою жизнь и что она, как мать, не может их пустить под пули, а в том, что пули будут, она не сомневалась… Но горло захлестнуло спазмом, и она начала тихо:
— Год тому назад царь расстрелял на Дворцовой площади демонстрацию, которая шла к нему с просьбой улучшить положение рабочих. Здесь на улицах стоят пулемёты, и если мы пойдём мирной демонстрацией…
Но ее уже не слушали, толпа с шумом валила на улицу, строилась в ряды. Чтобы придать демонстрации мирный характер, в голове колонны встали безоружные горожане и музыканты, в конце матросы и солдаты. Грянул марш, колонна всколыхнулась и потекла вниз по 1-й Морской.
Год назад петербургские большевики, не сумев отговорить рабочих от шествия к царю, примкнули к демонстрации, чтобы быть с народом. Так поступили сейчас и владивостокские большевики Починкин, Назаренко, Вахреньков и другие. Так поступила и беспартийная революционерка Людмила Волкенштейн. Она встала в первый ряд колонны.
— Остановитесь, Людмила Александровна! Вы всё равно ничем не сможете помочь этим людям. Вы не думаете о том, что и лично вам грозит опасность? Разве мало вы сделали для людей, разве мало страдали и мучились? Вам 48 лет, из них почти двадцать лет вы провели в неволе, и по сути только сейчас начали жить. У вас есть муж, сын, внук. Подумайте о них, подумайте о себе! Остановитесь!
Она не могла это слышать, этого никто не говорил из её знакомых, по крайней мере вслух. А если бы услышала – послушалась?
Она шла в первом ряду, и, когда колонна достигла конца улицы и со стороны штаба крепости ударили пулемёты, она повалилась на землю одной из первых. Из её левого виска струилась кровь, и снег вокруг головы розовел…