Рядом упал, словно споткнувшись о что-то невидимое, мальчик в гимназической шинели, самый юный участник демонстрации. Вставай, хлопчик! Нет, уже не встанет…
Дробный стук пулемётов, бабаханье трёхлинеек, визг рикошетящих от стен Гранд-отеля пуль, стоны раненых, крики ужаса и проклятья – всё слилось в жуткую какофонию, слышную далеко за пределами Вокзальной площади.
Расчёт Селиванова удался. Когда раздались первые выстрелы, передние ряды колонны смешались, задние же продолжали напирать. Все боковые улицы были заперты казаками, Алеутская с левой стороны тоже, а справа на демонстрантов нёсся свинцовый шквал. Колонна оказалась в мешке.
Обезумевшие люди ринулись вперёд – это был единственный выход – к скверу у вокзала, в одно мгновение снесли забор и хлынули на железнодорожные пути.
Вот когда нашлась работа казачкам! Заржали застоявшиеся кони, почувствовав шенкеля, чубатые молодчики вылетели, словно стаи гончих, из переулков и, крутя над головами кто нагайки, а кто и шашки, помчались за убегающими демонстрантами. Несколько человек осталось лежать на путях, остальные выбежали на заснеженный лед бухты, словно ища спасения у стоящих неподалеку военных кораблей. И спасение пришло: моряки крейсера «Россия» и транспорта «Лена», заметив погоню, открыли по казакам ружейно-пулемётный огонь, и те, завернув коней, ретировались.
Они вернулись на угол Морской и Алеутской, где продолжался неравный бой. Строчили пулемёты селивановцев, им отвечали редкие винтовочные хлопки матросов, прятавшихся за телеграфными столбами, афишными тумбами, за остатками забора сквера.
Починкин хладнокровно и расчётливо стрелял в золотопогонное плечо офицера, торчащее из-за тёмно-зелёного пулемётного щитка. Рублев матерился, остервенело и безуспешно дёргая стебель затвора: у него, как и у многих, винтовка была новая, со склада, в густой смазке, застывшей на морозе.
— Эх, Ваня! — ворчал Степан, вставляя новую обойму. — Рвался к оружию, а как дорвался – оплошал. Смазку-то надо было раньше обтереть…
— Да пошёл ты… — начал было Рублёв и вдруг осёкся. Он увидел бегущих со стороны железной дороги двух парней, в одном из которых узнал Васятку. За ними на взмыленном жеребце, свесившись с седла, нёсся казак-нерчинец со вздетой нагайкой в руке. Ближе к нему был Васятка.
Иван, злобно сузив, превратив в злые щёлочки свои узкие глаза, выхватил у оторопевшего приятеля винтовку и не целясь, навскидку шарахнул по казаку. Он промахнулся, и в тот же миг нагайка резанула по тонкой мальчишечьей шее. Васятка по инерции сделал вперед несколько пьяных шагов. Рука с плетью снова вознеслась над ним…
Ах, нагайка-нагаечка, гордость казака, непременный атрибут атаманца! Сделана ты по особому заказу, со знанием дела и с любовью: семь ремешков из бычьей кожи сплетены и обработаны салом, на каждом ремешке десять острых узлов, а на самом конце свинчатка. Игрушка, а не нагайка! Ты славно поработала в пятом году, погуляла по головам и спинам бунтовщиков, государевых ослушников, по всей стране погуляла! Боится, а значит, уважает народ казацкую нагайку, даже частушку на мотив «Разлуки» про тебя сочинил:
Нагайка ты, нагайка!
Тобою лишь одной
Романовская шайка
Сильна в стране родной!..
Второй выстрел Ивана был точным. Конь испуганно отпрянул в сторону, волоча за собой тело седока с запутанной в стремени ногой.
Иван кинул винтовку Починкину и бросился к Васятке, лежащему на седой от инея пожухлой траве. Второй юноша – это был Пётр Воложанин – подоспел раньше и уже склонился над другом. Вдвоём они бережно перевернули парня на спицу. Лицо Васятки, левое ухо, шея были сплошь залиты кровью, и было невозможно понять, в какое именно место пришёлся страшный, почти сабельный удар.
Иван беспомощно похлопал себя по карманам бушлата, посмотрел на Петю. Тот понял и вынул платок. Матрос обтёр лицо Васятки, кое-как замотал рану и, нащупав пульсирующую на виске жилку, пробормотал:
— Ничего, главное – жив!..
— Жив, — слабым эхом откликнулся Васятка, приоткрыв глаза.
Пётр стоял перед другом на коленях, не чувствуя холода, на его ресницах дрожали кристаллики замёрзших слез. Он был потрясён, и не только видом раненого друга – всем, увиденным в этот день. На его глазах офицер бил рукояткой револьвера по голове тяжелораненого матроса, он был свидетелем, как двое казаков, догнав безоружного рабочего, с холодным бешенством мясников полосовали его шашками… Он всё это видел, но ничего не мог сделать.
Пётр схватил Рублёва за рукав:.