— Товарищ матрос, у вас есть лишняя винтовка?
Пулемёты смолкли, ружейная стрельба и конский топот затихали вдали, а здесь, на площади, установилась тишина, которую нарушали лишь стоны раненых. Десятки тел лежали на холодной земле в самых различных позах. Людмила Александровна лежала на боку, тёмное круглое пятно вокруг её головы походило на нимб святой. Мальчик гимназист лежал ничком, а зарубленный рабочий – навзничь, устремив остекленевший взор в небо. Музыкант, обвитый геликоном, напоминал Лаокоона, задушенного змеем…
Сколько их было, этих тел?
Из донесения коменданта Селиванова главнокомандующему Линевичу.
«…По окончании митинга матросы строем направились к квартире коменданта крепости… Движение матросов прикрывалось значительными силами, занимавшими в 3 яруса южную сторону Тигровой батареи; движение матросов было остановлено пулемётами, и матросы рассыпались и разбежались. До десятка матросов убито, человек 40 ранено, на нашей стороне убит 32-го полка капитан Новиков, один ранен…»
Из представления прокурора Владивостокского окружного суда Шульца прокурору Иркутской судебной палаты Малинину.
«…Возбуждённая толпа во главе с гражданскими участниками митинга, в числе коих были женщины, гимназисты и рабочие, с хором музыки и в сопровождении вооружённых матросов и солдат железнодорожного батальона, двинулись по направлению к дому коменданта, но, не дойдя до него, рассеяна была выстрелами из пулемётов и части 32-го полка стрелкового. Оставив на месте около 30 человек убитыми… и около 50 человек ранеными, толпа разбежалась…»
Из донесения генерала Линевича в Петербург.
«…На площади и прилегающих к ней улицах осталось сто убитых и около трёхсот раненых…»
Прошло ещё несколько часов, и место расстрела стало не узнать. Трупы были увезены в мертвецкую на Эгершельд, раненых – кроме тех, кого забрали друзья и родные, – в лазарет на Тюремную. Дворники подмарафетили улицы: подлатали заборы, подмели, посыпали кровавые лужи песочком. И покатили во все стороны ландо и коляски, закрутились двери-турникет Гранд-отеля, впуская и выпуская господ приезжих; и местные магдалины начали прохаживаться возле «Крымских номеров», что на 1-й Морской, и соседних с ними «Vis-a-vis» Юрова. Самыми последними вылезли из своих нор обыватели; они ходили по месту недавнего побоища, чувствуя себя отчаянными смельчаками, удивляясь и радуясь тому, что все кругом чисто, пристойно и покойно, как будто ничего и не было.
— А может, и в самом деле ничего и не было, Иван Степанч? Знаете ведь, как у нас сгущают краски…
— Из газет, Степан Иванч, все доподлинно узнаем…
Из приказа военного губернатора Приморской области Флуга.
«…Обсуждение в местной повременной печати сегодняшних событий во Владивостоке в духе порицания действий военных властей повлечёт за собой немедленное закрытие газеты, конфискацию выпущенных номеров и высылку редакторов за пределы крепостного района».
Темнота ранних сумерек остановила стрельбу, спорадично вспыхивавшую в разных концах города. На перекрёстках горели костры, у которых грелись – не столько огнем, сколько горилкой – герои дня – казаки.
Глухими переулками, дворами пробирались солдаты и матросы в свои части и на корабли. А потом, сидя в курилках и вспоминая подробности минувшего дня, недоумевали, «почему ихняя взяла», ведь «сила-то у нас», на что знающие отвечали, что «не было головы и антиллерия молчала». И все дружно материли комитетчиков, не сумевших или не захотевших организовать восстание, и жалели Шпура, которого так и не удалось вызволить.
В казарме 15-й роты Сибирского флотского экипажа пустовали три койки: матрос Гаврилов был убит в перестрелке на 1-й Морской, Рублёв повез на извозчике раненого Васятку к нему домой, на Орлинку, а Степана Починкина кто-то видел на полуострове Шкота. Что он там делал – неизвестно.
— …Итак, господа, я заканчиваю. С крамолой в крепости Владивосток покончено, и, полагаю, навсегда, ибо события вчерашнего дня послужат суровым уроком бунтовщикам. Хочу отметить, что наша общая победа одержана благодаря мужеству казаков Нерчинского полка, а также тех частей Владивостокского гарнизона, которые в трудный час испытаний сохранили верность присяге царю и отечеству…
— Разрешите, ваше превосходительство? Осмелюсь вас дополнить… Господа! Алексей Аполлонович с присущей ему скромностью умолчал о собственном вкладе в нашу победу. Я имею в виду не только решительность и оперативность господина коменданта как организатора подавления мятежа: вчера во время боя с бунтовщиками генерал Селиванов находился непосредственно в войсках и личным примером возбуждал в солдатах мужество и отвагу…