— Не беспокойтесь, господа: я сделаю это тонко! — пообещал он исполнительному комитету. И сделал…
Из заявления д-ра Ланковского в совет Уссурийской ж. д.
«…Наблюдая лично знакомого мне полковника Кремера и принимая во внимание его действия по управлению дороги за последнее время, я пришёл к выводу, что означенный Кремер стал проявлять признаки психического расстройства на почве прогрессивного паралича…»
Авторитет доктора Ланковского, как уже сказано, был высок, заявлению поверили, и начальник дороги был отстранен от должности. Однако комендант Селиванов заподозрил неладное. Он приказал военно-медицинской комиссии освидетельствовать полковника Кремера, что и было сделано. Последний был признан душевно здоровым и восстановлен на службе. Ланковского же по приказу главнокомандующего арестовали и посадили на гауптвахту, что тот воспринял довольно спокойно, зная, что его поступок не может быть квалифицирован как преступление.
— …Абсолютно не волнуюсь. — повторил он.
— А я волнуюсь! — выкрикнул Шпур. — Но не за себя – за них! — и он театральным жестом протянул руку к окну. — Моё заточение вызовет среди гарнизона волнение, социал-демократы могут воспользоваться этим и спровоцировать массы на выступление…
Ланковский поморщился: он не любил дешёвых эффектов, рассчитанных на толпу, a вслух сказал:
— Я знаком с несколькими социал-демократами, это милые интеллигентные люди, не способные на те злодеяния, которые вы им приписываете…
— Ваши знакомые, очевидно, меньшевики, а я имел в виду большевиков.
— Но ведь в нашем городе большевиков как раз меньшинство, — улыбнулся Ланковский. — Не думаю, чтобы они серьёзным образом могли влиять на события.
— И слава богу! — буркнул Шпур и, помолчав, добавил:— Большевики, даже если их станет много, никогда не возглавят революционное движение в Приморье!
— Почему?
— Потому что Владивосток военный город, крепость. Армия же стоит на позициях с-р, а большевики опираются на рабочих, которые не представляют здесь силы.
Ланковский помолчал некоторое время, вновь занявшись пасьянсом, потом поднял голову и с некоторым лукавством посмотрел на Шпура, застывшего у окна со скрещёнными на груди руками.
— Вы меня простите, господин Шпур, я, конечно, нисколько не сомневаюсь в вашем авторитете, но неужели вы всерьёз полагаете, что толпа придёт освобождать вас силой?
Экс-зауряд-офицер снисходительно усмехнулся.
— Вы тоже меня простите, господин доктор, но вы человек далекий от революции, вы барин. А у нас, революционеров, есть девиз: «Один за всех, все за одного!» Солдаты и матросы поставили меня председателем, я как мог боролся за их права, и поэтому – именно поэтому, а не по недоразумению, как вы изволили выразиться, – оказался здесь. И я верю, что люди, которые для вас безликая толпа, а для меня братья по духу, не бросят своего товарища в беде, как никогда не брошу их я!
«Фигляр!» — раздражённо подумал Ланковский, но, подавив в себе растущую неприязнь к этому человеку, пожал плечами.
— Что ж, не буду с вами спорить, может, вы и правы. Только скажу вот что. Джин, который выпущен из бутылки не без вашей помощи, страшен уже потому, что неуправляем, он уничтожит не только власть предержащих, но и вас, как уничтожил ужасный Франкенштейн своего создателя… Читали роман Мэри Шелли?
— М-м… Кажется…
— Так вот. Когда всё это… — Ланковский, не найдя более точного определения «всего этого», махнул рукой на окно. — Когда всё это кончится и начнут, как говорится, раздавать всем сёстрам по серьгам, спросят не с джина – его просто упрячут в более надёжную посудину, – спросят с тех, кто его выпустил на свободу… Вот так, милостивый государь! А выводы делайте сами… — и доктор снова взялся за карты.
Бритое рыжее лицо Шпура нервически дернулось, он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел: во дворе послышался шум, крики. Доктор застыл с поднятой в руке картой.
— Что это?
— Это они! Я же говорил…— Шпур забегал как одержимый под высоким окном. — Мы здесь, товарищи!
А во дворе крепостной гауптвахты, запруженном толпой солдат и матросов, многие из которых вооружены, метался комендант подполковник Сурменев. Он бегал от восставших к караулу и обратно и упрашивал, убеждал, угрожал… Из толпы, потерявшей терпение, вместе с руганью полетели пули, и смертельно раненный комендант забился на мёрзлой земле, скребя её в бессильной ярости ногтями. Караул словно ждал этого, сразу же присоединился к восставшим и отворил камеры. Шпур и Ланковский были встречены восторженным рёвом.