Утром предыдущего дня Петров сидел в трактире в обществе довольно известной в городе личности – прапорщика Цирпицкого.
Этот маленький желчный человечек с ранней плешью и крысиным профилем, всего два года назад был техником-строителем и уже тогда снискал себе дурную славу среди рабочих; снедаемый каким-то недугом – об этом говорил серый цвет его лица и жёлтые белки глаз, – он был невероятно озлоблен на весь белый свет, однако если начальство он поносил за глаза, то на стоящих ниже его по служебной лестнице он обрушивался со злостью хорька, пробравшегося в курятник: изводил мастеровых штрафами, мелочными придирками и оскорблениями, рабочие платили ему ненавистью, и оставалось только удивляться, что с лесов строящегося здания на голову техника ни разу не упал кирпич.
С началом войны Цирпицкий одним из первых в городе надел форму армейского прапорщика, однако на фронт не поехал, остался в городе, возглавив конноохотничью команду, приданную Владивостокскому отделению Уссурийского жандармско-полицейского управления. Получив в руки револьвер и нагайку, а под начало несколько десятков головорезов из амнистированных уголовников, бывший техник почувствовал себя сверхчеловеком и спасителем строя, и принялся рьяно истреблять крамолу и там, где она была, и там, где её не было. Он не был ни политиком, ни криминалистом, он делал со своими молодчиками самую чёрную работу: арестовывал, пытал, расстреливал. Чины и награды его не интересовали – это был палач по призванию.
В отделении не любили и даже побаивались свирепого прапорщика, не исключением был и Петров, недавно произведённый в поручики охраны. Но он понимал, что такие люди весьма полезны, потому что они выполняют за него всю грязную работу и в конечном счёте помогают ему делать карьеру. Поэтому он всегда принимал приглашения Цирпицкого посидеть в кабаке, платил за него и терпеливо выслушивал злобные речи сослуживца на самые разнообразные темы.
Вот и сейчас они сидели в душном зале трактира, пили вонючую иноземную водку, и Цирпицкий, в расстёгнутом мундире, с лоснящимся от пота лицом, злобно вещал:
— Этот богом проклятый Владивосток всегда был рассадником заговорщиков и шпионов. Перед войной в домах всех этих генерал-адмиралов, под видом лакеев и поваров орудовали японские шпионы. Да что там отдельные агенты, когда в самом центре города находилась школа японской борьбы джиу-джитсу, которая на самом деле была базой для шпионов, которые действовали по всему Дальнему Востоку и Сибири!.. А все из-за нашего российского разгильдяйства, лени и чванства! — Цирпицкий с размаха засадил себе в рот стопку ханшина, скривился, погонялся вилкой по тарелке за скользким маринованным грибком, потом раздражённо швырнул вилку на стол и схватил гриб рукой с грязными ногтями – Петрова передёрнуло. — Ну это ещё ладно… Это были всё-таки первоклассные агенты, ведь японская разведка лучшая в мире… А теперь что происходит? Не можем справиться с кучкой смутьянов и христопродавцев! Почему? А я вам отвечу, милостигсдарь, всё из-за того же разгильдяйства и чванства, а ещё из-за страха за собственную шкуру! Чуть начнёт бузить рота матросни, так начальство – ноги в руки и кто куда! Да вы сами видели в октябре… Сволочи! Кругом сволочи, лодыри и трусы! — закончил Цирпицкий свой монолог и снова потянулся к зелёной квадратной бутылке, опустошённой на две трети. Налил, подул на ханшин: «Сгинь нечистая сила, останься чистый спирт!» – но выпить не успел: сквозь гул, постоянно стоявший в трактире, пробился молодой сильный голос:
— Товарищи! В городе восстание! Мы освободили…
Остальное потонуло в невероятном шуме, поднятом посетителями кабака. Кто-то радостно матерился, где-то били посуду, многие бросились к выходу.
Цирпицкий вскочил и дрожащими пальцами стал застёгивать мундир.
— Идёмте отсюда! — торопливо сказал он.
— А заплатить? — растерянно спросил Петров.
— Вот ещё! — дёрнул плечом Цирпицкий и первым направился к выходу.