— Вы останетесь здесь. Комната для вас найдётся. А там все образуется…
— А как же ваши сыновья?
— Не беспокойтесь. Я знаю, что им сказать…
Петров встал, склонился над Софьей Максимилиановной и вновь приник к её тёплой и душистой руке. Она мягко отстранила его и вызвала горничную.
— Этот господин приезжий. Он поживет у нас. Приготовь ему комнату. Ту, боковую…
Лукерья не первый десяток лет служила в горничных и была вышколена, поэтому она и вида не подала, что уже три месяца знает господина «приезжего». С непроницаемым лицом она выслушала хозяйку, обронила:
— Слушаюсь, барыня! — И только за дверью позволила себе презрительно усмехнуться.
Отвечая на вопрос о сыновьях, Софья Максимилиановна, собственно говоря, имела в виду только одного – Григория, потому что Пётр, продолжая чудить, ушёл около месяца назад из дому и теперь жил неизвестно где, на какой-то Рабочей, то ли на 4-й, то ли на 5-й… Пётр давно уже решил сделать ещё один шаг: окончательно порвать с семьёй, а стало быть, с прошлым, и начать самостоятельную жизнь. Ему надоели упрёки и нытьё матери, её снисходительная усмешка, с которой она принимала от него заработанные деньги, а кроме того, он не хотел быть в привилегированном по отношению к своим новым товарищам положении, живя в барской квартире с прислугой.
Пётр твёрдо решил поселиться отдельно, но его смущало то обстоятельство, что квартирные цены во Владивостоке были непомерно высокими, и даже по определению черносотенной газетки «Дальний Восток» – «беспощадными». Сдаваемый в наём «угол» в частной квартире стоил примерно столько же, сколько зарабатывал в месяц неквалифицированный рабочий, и в частности он, Пётр Воложанин.
«Где взять деньги?» — в который раз задавал он себе сакраментальный вопрос, шагая с работы.
По Светланской нескончаемым потоком катили извозчичьи пролётки, частные коляски, и Пётр, машинально провожая их взглядом, нередко замечал в них знакомых из местного «общества». Его, одетого в чёрное, на вате, полупальто, картуз с башлыком и сапоги, тоже замечали, и одни при этом делали удивлённые глаза, другие – вид, что не узнают. Первые дни и месяцы работы в механической мастерской Пётр стеснялся своего вида, и поэтому не ходил по главной улице, а пробирался домой берегом Золотого Рога и только возле Успенского собора быстро пересекал Светланку и чуть ли не бегом поднимался к себе на Пушкинскую.
Но однажды, когда Воложанин шёл с paботы вместе с Назаренко, Петра окликнули с коляски, проезжавшей мимо. Это была Катрин, дочь барона Остен-Сакена, на журфикс к которой его как-то затащил приятель. Пётр неловко поклонился и покраснел. Александр Корнеевич глянул на него с усмешкой.
— Что, стыдитесь своего пролетарского вида?
Пётр промолчал.
— Напрасно. Пусть стыдится тот, кто не работает, а ест.
Вскоре после этого Пётр, то ли памятуя высказывание наставника, то ли просто повзрослев, перестал стесняться и не обращал внимания на удивлённые, насмешливые или сочувственные взгляды знакомых барышень и приятелей по гимназии и, не опуская глаз, спокойно и уверенно шёл тяжёлой походкой рабочего человека.
«Где взять денег! — вновь подумал он. — Не просить же у матери!»
Своими заботами он поделился с Васяткой. Тот изумлённо уставился на друга.
— А чо, из дома выгнали?
— Почему выгнали? Сам ухожу.
— Спятил? — деловито поинтересовался Васятка.
— Сам ты…— огрызнулся Воложанин.— Лучше посоветуй, где достать денег.
— Где достать денег – сам хотел бы узнать! А насчёт хаты – могу помочь. Уборщицу из конторы – Настьку Любезнову знаешь? Давеча говорила, что комнату сдавать хотит…
— Хочет, — машинально поправил Пётр.— А сколько она брать будет?
— Ты – свой. И потом, мой друг, — важно ответил Васятка. — С тебя много не возьмёт. Айда в контору, я тебя с ней сведу…
— Пошли. А чего это она решила жильцов пустить?