Васятка yжe привык к частым наивным вопросам своего нового товарища – человека безусловно хорошего, но абсолютно не знающего жизни, поэтому снисходительно посмотрел на него и молча посучил большим и указательным пальцами – деньги, мол. А когда они уже подошли к конторе, счёл все-таки нужным пояснить:
— У Настьки на руках два мальца, а мужик в тюряге. А жалованье у уборщицы, сам знаешь…
— А за что…
— Тс-с! Вот она…
Настя мыла полы в коридоре. Подол длинной, грубого холста, юбки был подоткнут, рукава старушечьей кофты серого цвета закатаны, из-под застиранного светленького платочка свисали длинные пряди чёрных волос.
— Настька! Мы к тебе, — окликнул её Васятка.
Женщина выпрямилась, торопливо одёрнула подол. Тыльной стороной ладони отвела волосы от лица, вглядываясь в юношей – высокого, нескладного, с журавлиной шеей Васятку и незнакомого парня, коренастого, крепкого, смугло-скуластого, черноволосого. А Пётр смотрел на неё. Настина внешность была своеобразной: лицо у неё какое-то детское, чистое, с большими глазами и маленьким ртом, а фигура – зрелой женщины, и носила она это полное тело, как чужое, ходила несколько боком и имела при этом какой-то виноватый вид, словно просила прошения за такое несоответствие, а когда разговаривала, редко поднимала глаза.
— Насчёт хаты мы, — объявил Васятка и подтолкнул слегка Петра. — Вот для него. Это Петя Воложанин, работает со мной в станочной.
Настя молчала, глядя вниз и теребя край кофты.
— Ну, чо молчишь? Берёшь человека?
— Я не знаю… И с мужем надо посоветоваться…
— Чего там советоваться? Ты ж сама мне говорила, что будете сдавать комнату!..
— Мы ещё не решили…
— Что ты пристал к человеку! — вмешался в разговор Пётр, который чувствовал себя неловко. — Вы не обращайте внимания на него… Я и в другом месте могу…
— Ну как хочете! — осерчал Васятка. — Морочат голову…
— Хотите, — опять машинально поправил его Пётр.
Настя робко подняла на него глаза.
— Я сегодня передачу понесу мужу, узнаю… А завтра вам скажу. Хорошо?
Назавтра, когда Пётр зашёл в контору, Настя, увидев его, улыбнулась краешком губ и тихо сказала:
— Мы живём на 3-й Рабочей, через дом от пивной…
В тот же день, улучив момент, когда ни матери, ни брата дома не было, Пётр собрал свои вещи, поместившиеся небольшом чемоданчике, взял пачку книг, перехваченных по-гимназически ремешком, тепло простился с горничной Лукерьей, которая даже всплакнула, и отправился в неблизкий путь на 3-ю Рабочую.
Дом Любезновых нашёл быстро, так как увидел во дворе Настю. Она снимала с веревки застывшее на морозе, негнущееся белье. Встретила его, по обыкновению, приветливо-смущённо. Смутился и он. Неловко потоптались.
— Милости просим, Пётр Михайлович, — сказала она наконец. И откуда узнала отчество?
— Ну какой я Михайлович! — запротестовал он. — Давайте я вам помогу…
— Что вы! Я сама… Проходите в дом. Только не пугайтесь: у нас беспорядок.
Эта фраза, впрочем, была данью традиции: в доме было тщательно прибрано, но чистота и порядок не могли скрыть откровенной бедности: домотканые дорожки, многочисленные салфетки, вышитые крестиками, настенный коврик рыночной работы, роза в кадке и клетка с желто-чёрным кенаром – словом, всё, что должно было свидетельствовать о достатке в доме, лишь подчеркивало бедность, и семь мраморных слоников на комоде, уткнувшихся друг другу в зад, чувствуется по всему, не принесли сюда, вопреки надеждам, счастья…
Настя ввела Пётра в маленькую светёлку. Здесь стояла узенькая железная кровать, небольшой столик и старенькая бамбуковая этажерка. Больше здесь поставить ничего не удалось бы, и вдвоём в комнатке было тесно, поэтому, пропустив юношу вперед, Настя осталась на пороге, тихо вымолвив:
— Вот…
— Отличная комната! — бодро сказал Пётр.
— Вы смеётесь надо мной…
— Что вы! — испугался он. — И не думал даже! Мне в самом деле очень здесь нравится. — И, как бы в подтверждение своих слов, в знак того, что остаётся здесь, поставил свои книги на этажерку.
— Правда?
— Конечно. Ну, тесновато немного, зато, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Так?
Она молча кивнула. Наступил тот щекотливый момент в отношениях хозяина и съёмщика, когда нужно договариваться о квартирной плате. Оба не решались начать этот разговор, и неловкая пауза затянулась.
В это время послышалось сопенье и, с великими трудами преодолев порог у ног матери, в комнату вполз двух-трёхлетний малыш. Приподнявшись на руках, он своими чёрными и круглыми, как две пуговки, глазками воззрился на Петра. Итоги этого внимательного осмотра выразились в лаконичном: