Выполняя предписание вр. и. д. коменданта крепости, он отдал приказ о разоружении Иннокентьевской батареи, после чего у артиллеристов отобрали пулемёты, сняли замки с орудий, а солдата по прозвищу Пенёк, попытавшегося воспротивиться этому, посадили под арест. Шпур распорядился также подключить телефоны штаба крепости к центральной станции, которая с 11 января обслуживала только руководителей восстания. Поговаривали, что не без помощи председателя из крепости под каким-то предлогом был выведен наиболее революционно настроенный 32-й полк.
Но даже после этого у восставших хватало сил, чтобы отстоять город: Сибирский флотский экипаж, корабельные команды, армейские и железнодорожные части… Кроме того, Владивосток был надёжно защищён кольцом пригородных фортов, ощетинившихся дулами орудий. Мищенко, боевой генерал, участник русско-японской войны, это понимал, и поэтому, выгрузив войска в Раздольном, надолго осел там, бегая в бессильной ярости по кабинету начальника местного гарнизона и мерзко, как это умеют фронтовики, сквернословя.
Ефрейтор Кириллов и рядовой Кругликов, оба из железнодорожного батальона, были единственными членами исполкома, кто не потерял способности трезво мыслить и принимать правильные решения. В отличие от остальных комитетчиков они считали, что не всё ещё потеряно, что главное сейчас – нейтрализовать казаков, а для этого надо выслать к ним агитаторов.
Один из них – матрос Степан Починкин – приехал в Раздольное на паровозе знакомого машиниста. Он был одет в старенький, латаный полушубок, подпоясанный веревкой, в заячьем треухе и валяных сапогах. Совсем походить на мужика ему мешало отсутствие растительности на лице.
Спрыгнув с паровоза у водокачки на чёрный от копоти снег, Степан помахал машинисту и по тропинке, пробитой в сугробах, поднялся на бугор, к дороге, вдоль которой раскинулось длинной кишкой село. Сунулся было к казармам – прогнал часовой: «Куда прёшь, деревня!» Пошёл дальше, зорко присматриваясь к погонам казаков, мелькавших там и тут, считая лошадей у коновязей. Наконец нашёл то, что нужно: костерок, над ним котелок, а вокруг трое станичников в серых шинелях, бескозырных фуражках и башлыках. Они сидели на корточках, подоткнув за ремни полы шинелей и молча смотрели в огонь. Но вот старшой, плечистый, бородатый, с нашивками вахмистра, заглянул в котелок и снял его своей красной клешнёй с толстыми и, видимо, огнеупорными пальцами: «Готово!» Два других казака, молодых, усатых и чубатых, похожих как близнецы, с необыкновенной быстротой достали из-за голенищ ложки. В этот момент к ним и подошёл Степан Починкин.
— Хлеб да соль!
— Едим, да свой, а ты постой! — буркнул бородатый вахмистр, явно не выказывая желания ни общаться с мужиком, ни тем более его угощать.
— Уха-то из петуха, а петух небось хозяйский? — добродушно улыбнулся Степан и подмигнул.
— А ты что за ревизор выискался? Катись отсель!
— Да я шуткую, братцы! Кушайте себе на здоровье, я только уголёчек вот… прикурить… — Степан присел у костра, закурил, глуша дымом приступ голода, вызванный запахом курятины, и отвернулся.
За спиной он слышал сопенье, чавканье, хруст разгрызаемых куриных костей и недовольный тенорок.
— Мы с тобой, Никишка, юшку сёрбаем, а Петрович одно мясо трескает!
— Жри да помалкивай! — отвечал уверенный в себе и в своем праве на львиную долю бас.
Не успел Починкин докурить цигарку, как котелок был опустошен, и казаки, отрыгиваясь и ковыряя в зубax, потянули из карманов кисеты.
— С фронта, видать, станичники? — продолжал разговор матрос.
— Точно! — кивнул настроенный благодушно после сытного харча вахмистр.
— Куда ж теперича? По домам?
— А вот смутьянов – жидов и скубентов – разгоним, тогда и по куреням можно!
— С японцем, значит, не справились, так на своих решили отыграться? — не выдержал Степан.
— Ты что это… что за речи?! — вскинулся вахмистр.
— Да шуткую я…
— Я смотрю, ты, паря, шутник… Дошуткуешься!
— Что ж, могу и всерьёз. — Степан бросил игран неудавшуюся ему роль, — Что плохого вам сделали солдаты и матросы, на которых вас науськивают? Вся их вина в том, что они голодные, раздетые и бесправные, в том, что борются за правду, за справедливость. И не воевать вам с ними надо, а объединяться, чтобы вместе добиваться земли и свободы! Ведь вы, товарищи казаки, такие же бедняки, как и мы…