— Нашел себе товарищей, рвань капустная! — злобно сказал бородатый, поднимаясь.
— А я не тебе говорю, у тебя на морде написано, что ты мироед! Я – им! — матрос указал на «близнецов» и по их смущённым лицам понял, что попал в точку. — Подумайте, товарищи, против кого идёте! Вам ваши дети не простят, если палачами станете!..
— Нe слухай его, станичники! — взревел вахмистр. — Он, видать, сам из этих… из скубентов! То-то рожа скубленая… Агитатор! Хватай его, робяты, тащи в холодную!
Казаки помешкали секунду-другую, и этого матросу хватило. Он ударил ногой по угасающему костру, обрушив на вахмистра сноп искр и золы, и ринулся вниз, под гору, к железной дороге. «Близнецы», понукаемые обожжённым и ослеплённым начальством, бросились в погоню, но – умышленно или нет – оказались недостаточно проворными.
Степан отдышался только через версту, стоя на задней площадке вагона, который мотался в хвосте поезда, шедшего в город. С досадой думал он о своей неудавшейся миссии. «В казарму надо было пробраться, там народу побольше… Правда, оттуда удрать было бы труднее… Нет, не умеем мы агитировать! Черт его знает, наверное, слова надо какие-то заветные знать, чтобы людей до сердца проняло. У интеллигентов нужно учиться речи говорить, вот кто златоусты…»
Не более успешными были попытки и других агитаторов, многих задержали. Тем не менее Мищенко забеспокоился не на шутку и решил начать контрпропаганду.
Из обращения генерала Мищенко к гражданам и гарнизону Владивостока.
«До меня дошло, что злонамеренные люди распускают слухи, что я еду с намерением жестокой кары виновным. Не верьте этому, солдаты и матросы! Я родился и вырос среди солдат, солдат меня вынянчил, среди солдат же я служу 35 лет офицером… Единственной и главной заботой моей было оберечь солдата, как сына и брата. Так поступлю я и теперь. Верные долгу, честные и раскаявшиеся солдаты будут видеть во мне заступника и ходатая…»
Осада мятежного города шла странно – без выстрелов с обеих сторон. Мищенко подтягивался к Владивостоку, беспрерывно посылая населению и гарнизону «прелестные» письма, в которых уверял всех в своей доброте и любви к солдатам, а также в том, что цель его прибытия – отправка казаков морским путем, так как железная дорога очень загружена. Вот он уже вошёл в Надеждинскую, а его разъезды замаячили перед передовым фортом, расположенным всего в 16 верстах от города. Артиллеристы, у которых руки чесались шарахнуть по казачишкам, позвонили всё же в исполком, доложили обстановку и спросили, как быть…
— Пропустить! – истерически крикнул в трубку Шпур, и батарейцы угрюмо подчинились: «Начальству виднее!»
Эшелоны с казаками один за другим помчались к городу, молчаливо признавшему свое поражение. 26 января первый из них прибыл на станцию Владивосток. Со вторым приехал сам Мищенко.
Он показался в дверях своего вагона в окружении офицеров, адъютантов и личной охраны – рослых казаков-кубанцев в черкесских и мерлушковых папахах. На генерале была каракулевая папаха, расстёгнутая светло-серая шинель с красной подкладкой и широкие мятые брюки с лампасами. Был он невысок, желтолиц, длинноус и, как большинство кавалеристов, кривоног.
Грянул оркестр, и встречающие, толкаясь, придвинулись к вагону. Здесь были вр. и. д. коменданта крепости со всем штабом, командиры частей и кораблей, отцы города – вся королевская рать, до этого отсиживавшаяся по знакомым и на иностранных судах. Не было только Флуга, который всё ещё не расстался со своей подагрой и прислал вместо себя вице-губернатора.
Мищенко с непроницаемым лицом выслушал рапорт вр. и. д. коменданта, небрежно козырнул и досадливо посмотрел в сторону вновь заигравшего оркестра. Кто-то из офицеров толкнул в спину капельмейстера, музыка оборвалась.
Молодые офицеры с обожанием смотрели на грозного генерала, героя русско-японской войны, спасителя Владивостока. Как он прост и скромен, а ведь ему даны Линевичем огромные полномочия: ему теперь подчинена вся крепость, все войска в крепостном районе и предоставлены права губернатора.
Все ждали речи Мищенко, но генерал-адъютант не собирался её произносить. Он вообще немногословен и скуп на проявления эмоций. Вот и сейчас, не дав себе труда даже улыбнуться, он обронил:
— Благодарю за тёплую встречу, господа!
И повернулся к генералу Артамонову:
— Как Селиванов?
— Плох, ваше высокопревосходительство…
Мищенко безучастно кивнул, приняв сообщение к сведению, и направился к выходу на площадь. Проходя мимо сквера, он замедлил шаги и покосился на свежий холмик братской могилы, вокруг которого стояло несколько человек с обнажёнными головами. С молчаливой укоризной смотрели они на генерала и его свиту. Мищенко нахмурился и зашагал дальше, слегка переваливаясь на кривоватых ногах.