На площади толпился праздный народ; городовые, вновь почувствовав себя хозяевами улиц, покрикивали на любопытных; у здания вокзала мёрзли в ожидании пассажиров извозчики, нахохлившиеся и окаменевшие на облучках. Вр. и. д. коменданта, догнав наконец Мищенко, показал на свою коляску.
— Прикажете в гостиницу?
— Сначала в штаб.
Спустя час в типографию военного ведомства был доставлен приказ генерал-адъютанта Мищенко о введении во Владивостоке осадного положения и запрете гражданам выходить на улицы после 8 часов вечера. И когда вечер наступил, город послушно притих, словно вмиг опустел, только жёлтые огни в домах свидетельствовали, что жизнь не прекратилась. По опустевшим улицам, скудно освещённым редкими фонарями, гулял только шальной ветер, гоня впереди себя позёмку, да изредка проезжали на высоких конях настороженно зыркающие по сторонам казаки.
На другой день, с утра, новая метла начала мести город. В эшелоны, высвобождавшиеся из-под казаков и их лошадей, погружались целыми подразделениями участники восстания. Под усиленным конвоем их отправляли на станцию Спасское. В самом Владивостоке обе тюрьмы и гауптвахта были переполнены. Арестованные батарейцы Иннокентьевки, как зачинщики, содержались отдельно на мысе Чуркина.
Привычной в эти дни стала картина: колонна безоружных солдат или матросов, плотно оцепленная казаками с винтовками, взятыми «на руку», медленно идет по улице, направляясь к вокзалу.
Были закрыты газеты «Листок союза союзов», «Владивосток», «Свободная речь», «Владивостокский листок», их редакторы и наиболее независимые сотрудники были арестованы, одни ждали суда, других выслали за пределы крепостного района. Вот когда пригодились списки инакомыслящих, составленные жандармским поручиком Петровым с помощью его осведомителей. Правда, в числе других журналистов был выслан и его агент «уездный Булгарин», но это было сделано умышленно, дабы последний укрепил среди коллег свое реноме демократа.
Оказался за решёткой весь исполнительный комитет нижних чинов во главе с иудой-председателем. Зато доктор Ланковский отделался лёгким испугом: ему объявили выговор. Вряд ли могли рассчитывать на такое «наказание» 404 матроса, привлечённых к суду, а также участники железнодорожной забастовки. Репрессии не обошли даже офицеров, независимо от количества звёзд и просветов на погонах; в частности, суду был предан начальник крепостной артиллерии полковник Магнитский, «допустивший бунт на Иннокентьевке, не сумевший помешать батарейцам Тигровки произвести во время похорон 16 января артиллерийский салют». И наконец, за недостаточно активную борьбу с революционным движением царь снял с должности главнокомандующего всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке генерал-адъютанта Линевича, его сменил генерал от инфантерии Гродеков.
Короче говоря, Мищенко чётко реализовывал свой план наведения порядка во Владивостоке. Он работал как одержимый, засиживаясь в штабе нередко до утра, гонял подчинённых и время от времени цедил сквозь зубы:
— Полгорода пересажаю и вышлю, но порядок будет!
Те, кто не потерял ещё в эти дни способности острить, пустили по городу шуточку:
— Мищенко выслал из города всех красных, осталось выслать собственную генеральскую шинель за ношение красной подкладки!
Расправляясь с живыми мятежниками, каратели не забыли и мёртвых. Мищенко с первого дня не давала покоя братская могила, которая торчала на виду у штаба крепости и была Меккой для горожан. И вот однажды ночью специальная команда, оцепив вокзальный сквер, принялась терзать заступами мёрзлую землю могильного холма. Жуткой была эта сцена, напоминавшая эксгумацию средневековых времен: огненные языки факелов, бьющиеся на ветру, чёрные фигуры солдат, глухие удары заступов… Работали молча и торопливо. Что творилосъ на душе у этих людей, что они чувствовали? Наверное, им было скверно, иначе почему они то и дело испуганно, по-воровски оглядывались, почему кое-кто творил про себя молитву и почему многим из них потом долго будут сниться кошмарные, как и вся эта ночь, сны?..
— Что же это вы делаете, ироды?! — раздался вдруг с тротуара высокий и рвущийся женский голос.
Но тут же послышался и другой голос, хриплый, командирский: