— А где печатать будем? — спросил Починкин.
— Да, это проблема… Попробую уговорить одного знакомого типографщика, он вроде сочувствует нам. Не удастся – размножим на гектографе. А вообще надо организовывать свою типографию, подыскивать наборщиков и печатников. На днях мы оформимся как группа РСДРП, и без друкарни, как говорят мои земляки хохлы, ни як неможно. Степан, это дело поручаем тебе. У военных много типографий, разузнай осторожно, кого можно привлечь на нашу сторону.
— Есть! — ответил матрос.
— Ванька Рублёв, кажись, бывший типографский, — напомнил Васятка.
— Точно, — подтвердил Степан. — Его почему-то перевели на «Скорый», мы уже с неделю не виделись…
Иван Рублёв действительно уже неделю служил в дивизионе миноносцев, точнее, на «Скором», и за всё это время ни разу не был в городе, как, впрочем, и все остальные моряки Сибирской военной флотилии; это было вызвано введением в крепости осадного положения.
Из приказа по Владивостокской крепости № 13008.
«Впредь до особого распоряжения прекратить увольнение нижних чинов Сибирской военной флотилии в город за исключением случаев особой надобности и то только командами, не позднее 5 часов вечера; одиночных же людей увольнять только по делам службы и при служебных билетах…»
Но сегодня Ивану повезло. Утром его вызвал к себе в каюту командир «Скорого» старший лейтенант Штерн и приказал отнести к нему на квартиру пакет.
Сорокалетний, поджарый, с худым аскетическим лицом, светло-голубыми глазами, бритым безгубым ртом, Штерн был офицером русского флота в третьем поколении, остзейским бароном по рождению и аристократом по воспитанию. Он не любил многих старших командиров за то, что они, за редким исключением, парвеню, кухаркины дети. Особенно это относилось к покойному адмиралу Макарову, сыну владивостокского прапорщика, выслужившегося из солдат. Другое дело прибалтийские бароны генералы Бильдерлинг, Штакельберг, Тизенгаузен, адмирал Фельдгаузен и другие. С нетитулованными офицерами Штерн был высокомерен, даже если находился в одном чине, ну а матросов вообще не считал за людей, относя их к одушевленным предметам корабельного имущества и соответственно с ними обращаясь…
— Вот тебе пакет и рубль на дорогу. Это адрес. Пакет вручишь лично барыне. Ты ведь её знаешь?..
— Так точно!
— Ступай.
Иван вышел из каюты и сразу же нос к носу столкнулся с минноартиллерийским содержателем Яковом Пайковым. Этот угрюмого вида детина с квадратной челюстью не понравился Рублёву с первого дня, он почуял в нём заводилу, атамана, а поскольку сам с детства привык пребывать в таком амплуа, догадывался, что рано или поздно им придется сойтись на тесной дорожке. Пайков, очевидно, тоже понимал, что новичок не из тех, кого легко подмять под себя, поэтому не трогал его, но исподволь присматривался.
— Ты чего это к командиру шастаешь? — с подозрением спросил Пайков.
— А тебе какое дело?
— Смотри, у нас ж…лизов и доносчиков очень не уважают. Сыграешь в одночасье за борт!
— Пошёл ты!.. — лениво ответил Рублёв, но, видя, что Пайков все ещё заступает дорогу, и озлясь, рявкнул: — А ну отвали!
Отодвинул его плечом и, не оглядываясь, пошёл к трапу. Ивану было наплевать, что думает о нем этот бугай. Получив у мичмана Юхновича увольнительный лист, он оделся, сошёл на берег и, посвистывая, направился в Офицерскую слободку.
Выпавший ночью снег подпудрил город, утреннее солнце, невысоко поднявшееся над сопками, подрумянило его, и он, помолодев и похорошев, с удовольствием смотрелся в ледяное зеркало Амурского залива. С мальчишеской радостью Иван слушал огуречный хруст свежего снега и весело щурился от нестерпимо яркой белизны солнечного морозного утра. Его почему-то все смешило: воробьи, дерущиеся на мостовой у дымящихся конских яблок; торговки с красными носами и многочисленными замёрзшими юбками, китаец-водонос, приседающий на бегу, словно внутри у него пружинка, и Иван восторженно, даже несколько глуповато улыбался, глядя по сторонам. Напоенная кислородом, как вином, молодая кровь мощным током пульсировала по всему телу, и оно, двадцатичетырёхлетнее, ощущалось сильным и лёгким. Приятно было думать о том, что можно будет увидеться с друзьями, с Васяткой, а если повезет, то и с Аннушкой, а главное, вволю побродить по городу, прежде чем снова влезть в тесную, душную железную коробку, которую называют миноносцем.