Чаще других этим наказаниям подвергался матрос Яков Пайков, неукротимый бунтарь и ругатель; и с каждым разом он всё больше наливался злобой, которая когда-нибудь должна была извергнуться… Но, странное дело, Пайков ненавидел не столько своих конкретных истязателей – кондуктора Кочерина и мичмана Юхновича, сколько командира, и не раз бормотал по его адресу недвусмысленные угрозы. Старшему лейтенанту Штерну передавали их и советовали списать с корабля буйного матроса, но тот пренебрегал советами, может быть, оттого, что ценил Пайкова как минёра, а может, оттого, что вообще презирал матросов настолько, что даже не боялся их.
К Рублёву Штерн относился так же равнодушно-брезгливо, как и ко всем остальным, полагая, что выплатил долг спасителю своей жены уже тем, что взял его на свой миноносец и тем самым избавил от наказания в беспорядках. Ивана такое отношение устраивало, и он успокоился. Вот почему его удивило, что командирский выбор посыльного пал на него. Он не мог знать, что это Марина попросила мужа прислать к ней матроса Рублёва…
— Ведь я его толком и не поблагодарила! Человек ведь пострадал из-за меня…
— Поверь, Марина, он вовсе не нуждается в твоей благодарности! Я сделал для него все что мог, и даже больше. Ну хочешь, я дам ему денег? Только ведь всё равно пропьёт…
— О чем ты говоришь? Какие глупости! Повторяю: я хочу видеть этого матроса у себя дома и лично поблагодарить его!
— Но, Марина, в крепости осадное положение, и увольнение нижних чинов на берег запрещено…
— Ну что ж, — холодно промолвила она, и лицо её отвердело, в зелёных продолговатых глазах зажглись злые огоньки. — Воля ваша.
Этого обращения на вы и ледяного тона Штерн больше всего боялся и всегда в таких случаях капитулировал. Он забормотал:
— Ну хорошо, хорошо. Неужели мы ещё и из-за этого будем ссориться. Я пришлю его…
Вот что предшествовало появлению. Ивана Рублёва в Офицерской слободке, у флигеля, который занимал старший лейтенант Штерн со своей любимой и нелюбящей женой.
Дверь открыла горничная с лошадиной улыбкой, исчезнувшей, впрочем, при виде матроса. Неприязненно спросила:
— Тебе чего?
— Пакет вот барыне.
— Давай сюда.
— Сказано: передать лично.
— Подумаешь! Ладно, постой здесь. Да смотри не наследи своими сапожищами!
Вскоре в прихожую вошла Марина, яркая, эффектная, в длинном платье цвета морской волны, с распущенными каштановыми волосами, загнутыми на концах, и совсем не похожая на «паренька» с Миллионки.
— Ах, это вы! — просияла она. Улыбка была та же. — Очень рада! Как ваша голова? Ну слава богу!
— Вам пакет от старшего лейтенанта…
— Бросьте его туда, на столик… Раздевайтесь и проходите.
— Да ведь я наслежу…
— Пустяки.
Матрос, косясь на горничную, безмолвно стоящую со скрещёнными на груди руками и поджатыми губами, тщательно вытер ноги о циновку у двери и осторожно последовал за Мариной в гостиную, стараясь не задеть ничего из низкорослой изящной японской мебели.
На пороге он остановился, растерянный: ему показалось, что комната полна людей. На самом деле их было трое. Белокурый юноша в студенческой тужурке и бровастый мичман с римским профилем слушали щуплого человечка с провалившейся грудью и волосами до плеч, который вдохновенно декламировал:
…И жадно ожидал народ,
Когда великий вождь спасенья
Свой светоч над землей зажжёт,
И он пришёл Христос спаситель…
И тут чтец увидел матроса и смолк. Иван переступил с ноги на ногу и с укоризной посмотрел на Марину, словно та заманила его в западню.
— Господа! — громко сказала она. — Позвольте представить вам моего нового друга господина Рублёва!..
Молодые люди, очевидно, привыкшие к чудачествам хозяйки дома, неуверенно улыбались, словно ожидали какой-то новой шутки. Она поняла их состояние, нахмурилась.
— Между прочим, он спас мне жизнь. Всего-навсего.