— Монсеньор, еще не поздно!.. Подземный ход свободен, я задержу этих людей, пока вы бежите.
— Ты сошел с ума, Тристан, и твоя преданность слепа. Да будет тебе известно, Мариньи может быть арестован и осужден, если найдутся в Париже судьи, способные смотреть мне прямо в глаза, Мариньи может умереть, если найдется палач, способный занести надо мной топор, но бежать Мариньи не может, и никто в мире никогда не сможет сказать, что видел, как Мариньи отступал. Ступай же и окажи самый лучший прием этому Жану де Преси, столько раз приезжавшему сюда просить о том или ином одолжении.
И Ангерран де Мариньи, пожав плечами, направился к своему трону, стоявшему в глубине зала.
В этот момент взгляд Тристана упал на свиток пергамента. Он подобрал его так же машинально, как Мариньи бросил его на стол.
Тристан взял и унес этот свиток не потому, что придавал ему какое-то значение, но по обычной застарелой привычке класть бумаги хозяина в надежное место.
Через несколько мгновений в зал, сопровождаемый двумя герольдами, вошел прево. Жандармы, так и не спешившиеся, остались во дворе дома, как и Валуа.
Весь дрожа, Жан де Преси подошел к грозному министру, на лице которого сейчас застыло спокойное и суровое выражение.
— Монсеньор, — сказал прево с глубоким поклоном, — я только что из Лувра. Король, который не смог вас принять, приказал мне съездить за вами и сказать, что он ждет вас сейчас же.
Губы Мариньи искривились в презрительной улыбке.
— С таким поручением, — проговорил он, — можно было отправить первого же попавшегося швейцарца. Для меня это высочайшая честь, что король, желая меня видеть, посылает за мной своего великого прево, и еще более высокая оттого, что великий прево, исполняя передо мной функции обычного слуги, приезжает в сопровождении шестидесяти жандармов.
— Монсеньор. — пролепетал прево, поочередно то краснея, то бледнея.
— Хорошо, — прервал его первый министр высокомерным тоном, — я пойду первым, вы следом!
В этот момент боковые двери большого оружейного зала распахнулись, и с двух сторон в комнату хлынула толпа вооруженных кинжалами и длинными палашами шевалье, которые выстроились вокруг Ангеррана де Мариньи. Жан де Преси сделался бледным как смерть, а у герольдов подкосились ноги.
— К бою! — закричали люди Мариньи. — Смерть лучникам! За Мариньи!
Первый министр поднял руку, и шум утих.
— Я хочу, чтобы здесь уважали посланников короля! — прокричал он громким голосом. — Хочу, чтобы каждый вернулся в свой дом или отряд!
Ужасная тишина опустилась на это собрание. Тогда Мариньи добавил уже более мягким голосом:
— Остальное касается лишь короля, Господа Бога и меня!
И он направился к двери; следом семенили скорее мертвые, чем живые прево и двое герольдов.
Во дворе дома Мариньи вскочил на коня и поскакал к подъемному мосту.
Едва он оказался на той стороне рва, его со всех сторон окружили, двое лучников подхватили под уздцы его лошадь, и весь отряд двинулся в путь, притом что Мариньи не произнес ни слова. Но вместо того чтобы направиться к Сене, отряд устремился к улице Вьей-Барбетт, что вела к Тамплю.
Мариньи, казалось, даже не обратил на это внимания: он думал о дочери, он думал о Буридане!
Подняв внезапно голову, первый министр увидел, что они проезжают мимо Ла-Куртий-о-Роз, мимо этого благоухающего цветочными ароматами сада, мимо этого безмятежного, уютного домика, и к горлу отца Миртиль подступили рыдания.
Вскоре отряд остановился перед мрачной громадой Тампля. Тогда окружавшие Мариньи люди расступились и встали вокруг него кругом. Мариньи спрыгнул на землю.
Жан де Преси последовал его примеру.
И среди вооруженных людей нашелся один, который тоже спешился.
Человек этот вышел из круга и произнес:
— Ангерран де Мариньи, ты обвиняешься в измене, казнокрадстве и вероломстве.
— Валуа!.. — прорычал Мариньи. — Горе мне, коль мог я забыть на мгновение, что в мире есть Валуа! Что ж ты не показался мне на глаза раньше, мерзавец?! Живым бы ты из моего дома не вышел!
— Ангерран де Мариньи, — продолжал Валуа дрожащим от радости голосом, — именем короля, я тебя арестую!
— Что ж, вот мой ответ!
И в молниеносном жесте рука Мариньи поднялась и со всего размаха обрушилась на физиономию Валуа. Граф пошатнулся, отступил на несколько шагов и завопил:
— Это мятеж! Смерть мятежнику!
В ту же секунду Мариньи окружили, но, вероятно, в эту трагическую минуту он показался этим людям таким грозным, каким никогда не был, так как ни один кинжал на него не поднялся.