Все члены калмыковского отряда, вплоть до последнего казачка, отвозившего на кладбище трупы, носили такие знаки на своей одежде.
— Спасибо, Иван Павлыч! — растроганно пробормотал Куренев. — Век не забуду!
Атаман протянул ему нарукавный знак.
— Это тебе для парадного мундира. Носи!
Куренев поклонился атаману в пояс, повторил:
— Век не забуду!
— Поздравляю тебя с первым офицерским чином… Выкладывай свои пупки на стол, сейчас отмечать твои погоны будем.
— Сей момент, сей момент, — засуетился Гриня.
— И настойку не забудь, — напомнил атаман.
— Уже стоит в холоде, вас дожидается.
— Так что готовься — поедешь со мной в Гродеково, потом во Владивосток, оттуда, возможно, в Читу… А потом — на фронт, господин офицер!
— Премного рад этому обстоятельству, — Куренев не выдержал, радостно хлопнул пятками, туго обтянутыми шерстяными носками домашней вязки, — Гриня жары не боялся. — Премного благодарен!
Вечером следующего дня несколько калмыковских разъездов оцепили хабаровский вокзал. Сделали это плотно в два кольца. Усталый состав, пришедший по «колесухе» из Читы, разодрали на две части, в середину состава воткнули персональный вагон атамана и экспресс снова соединили.
Вскоре на площади показался длинный автомобиль, окутанный серым дымком, в окружении конвоя.
Это припасы атамана Калмыкова.
Перед отъездом он разослал по редакциям Хабаровска, Читы, Владивостока, Харбина телеграммы, сообщая, что на Уральский фронт для борьбы с большевиками будет отправлен большой сводный отряд, состоящий из трех родов войск. Командовать отрядом будет он, генерал-майор Калмыков.
Чувствовал себя Маленький Ванька настоящим героем.
В персональном вагоне атамана уже вовсю хозяйничал Гриня Куренев. В новенькой гимнастерке с офицерскими погонами, перепоясанный желтым американский ремнем. От радости он помолодел, отвисший за последнее время живот, — хотя и небольшой, но все-таки приметный, недопустимый для солдата, вобрал в себя, постройнел. Вот что значило для Куренева стать офицером.
Он носился по вагону, наводил марафет; делал все, чтобы обстановка в салоне была домашней, какую Иван Павлович любит…
Вагон действительно стал домашним, в нем появились домашние запахи — жареного мяса, лука и хлеба.
Длинный автомобиль с блестящим радиатором, вызывая заинтересованные взгляды из вагона, прокатился по перрону, пачкая чистый воздух серым вонючим дымом, и, тяжело заскрипев рессорами, остановился у середины состава.
Из автомобиля вышел Калмыков — несмотря на мороз, в фуражке с желтым бархатным околышем и блестящим черным козырьком, бросил по сторонам несколько настороженных взглядов и прошел в вагон.
Через минуту поезд тронулся. Куренев продолжал носиться по вагону неутомимым веретеном: то в один угол совался, то в другой, поправляя что-то не нравившееся ему, на ходу что-то смахивал, что-то убирал, что-то, наоборот, выставлял напоказ, чтобы было лучше видно, — в общем, Григорий знал, что делал. Только он один во всем ОКО ведал, чем можно ублажить атамана и согнать задумчивую печаль с его лица, но атаман, хотя и имел поводы для радости, продолжал пребывать в хмури и на хозяйские хлопоты новоиспеченного офицера не обращал внимания.
— Иван Павлыч, обед готов, — новоиспеченный офицер наконец закончил хлопоты и остановился перед атаманом с улыбающимся лицом, добавил сладким голосом: — Пора перекусить.
Атаман поднял мрачные светлые глаза, оглядел Гриню невидяще и, похоже, даже не произнес, а проговорил глухо:
— Пошел вон!
— Ну, Иван Павлыч! — Григорий умоляюще наморщил лоб. — Вы же ныне ничего не ели, даже не завтракали.
Взгляд атамана прояснился, он пробурчал недовольно:
— Это ты, Гриня?
— Я, я, Иван Павлыч! Стол накрыт. И закусочка стоит….
Калмыков прошел в соседний отсек, где в центре стола мелодично позванивали, стукаясь друг о друга, вытертые до блеска хрустальные бокалы, опустился на мягкий, обтянутый гобеленовой тканью стул.
По прямому проводу у него состоялся разговор с Читой, с атаманом Семеновым. Тот сказал Калмыкову, что есть очень толковая идея создания самостоятельного Панмонгольского государства, идея эта уже обговорена с рядом послов, и те от имени правительства высказали «одобрям-с», так что перспективка, по словам Семенова, открывается такая, что голова может закружиться.