— Вот, — сказал он, показывая кулек командиру партизанского отряда, — покромсал топором…
Шевченко подкинул в руке кусок снега, словно бы пробуя его на вес и прочность, потом поскреб им по железному листу, счистил ржавь. Положил лист на прозрачные хвосты пламени, передернул плечами — разом сделалось холодно, — втянул голову в воротник.
Мерзлые куски хлеба на нагревшемся листе отошли быстро, размякли, Шевченко один за другим насадил их на прут, словно куски шашлыка, и сунул прут в костер.
Через полминуты запахло жареным хлебом. Шевченко с шумом втянул в себя расширенными ноздрями вкусный дух, шевельнул белыми застывшими губами:
— Хар-рашо!
Холодное солнце висело в небе прозрачной кривобокой льдышкой, посылало на землю трескучие искрящиеся лучи, от которых тепла не было никакого — наоборот, делалось еще холоднее. Шевченко вновь зашевелил губами, вытолкнул в пространство смятое слово, только что произнесенное:
— Хар-рашо!
Глядя на командира, Антон тоже выломал прут поровнее и подлиннее, насадил на него несколько кусков хлеба. Сунул в огонь, сдвинул в сторону облезшие губы:
— Хар-рашо!
Шевченко сощипнул с шампура кусок хлеба, проглотил его, не разжевывая, пробормотал глухо:
— Боевые операции в этом году придется проводить с опозданием на месяц… Как минимум, на месяц.
Антон с глухим звуком сглотнул слюну, сбившуюся во рту:
— Слишком затяжная зима, зар-раза! Конца-краю ей нет.
— Все равно, как бы там ни было, зима кончится. И тогда мы свое возьмем. — Шевченко с удивлением оглядел пустой шампур — не заметил, как съел весь хлеб, — всего две фразы произнес, и хлеба не стало. Начал поспешно насаживать на прут новые куски ржаной черняшки, один, второй, третий.
— Калмыков лютует, товарищ командир, — сказал Антон, сдирая мелкими прочными зубами с прута подгоревший хлеб. — Каждый день на хабаровских улицах находят убитых.
— Знаю, Антон.
— Американцы, чехи, французы — все выступают против Маленького Ваньки — слишком он жесток, слишком он… — Антон повертел в воздухе рукой. — Никто не ведает, что он совершит в следующую минуту.
— И это знаю, Антон.
— Только одни япошки защищают его.
— Скоро им самим себя придется защищать. Не до Калмыкова будет, — Шевченко перевел взгляд на заснеженное искрившееся пространство, озабоченно поскреб заросший подбородок. — Побыстрее только бы снег сошел…
— Лютует Калмыков, — словно бы не слыша командира, произнес Антон, поморщился — внутри у него сидела боль, и никак от этой боли он не мог избавиться. — Вчера недалеко от станции на железнодорожных путях нашли замученного человека — военно-юридический отдел со своей гауптвахтой постарался…
— Да отдел же распущен.
— Это только на словах, Гавриил Матвеевич, на деле же — существует. Некий Михайлов продолжает командовать им. Мы пару раз пробовали подстрелить этого гада — не получилось. Очень уж осторожный и хитрый.
На белесое прозрачное солнце наползало длинное, ровно обрезанное облако. Сделалось темно и холодно. Лишь костер потрескивал слабо, горел, не угасал, и от жидкого пламени его исходило неприметное, почти неощущаемое, очень легкое тепло; другого источника тепла в округе не было, только костерок… Все остальное излучало холод.
У Евгения Ивановича и Кати Помазковых попискивало в люльке очень симпатичное существо, розовое, щекастое, с отвислым складчатым животиком — дочь Маня. Рождение дочери заслонило Помазкову все на свете — и войну, и недругов, и Маленького Ваньку, которого он поклялся убить, — все это осталось за стенами небольшой хатенки в Никольске- Уссурийском, где они поселились вместе с Катей. Мир для Помазкова клином сошелся на одном существе — маленькой Мане.
Когда по улице проезжал казачий патруль в лохматых шапках, натянутых на носы замерзших всадников, Помазков на улице старался не показываться — вдруг патруль загребет его и заставит встать под атаманский стяг? У Помазкова от одной только этой мысли в горле возникал твердый комок, и свет перед глазами делался тусклым. Из хаты он выглядывал, лишь когда патруль сворачивал за угол, на соседнюю улицу.
Катя тоже души не чаяла в маленькой Мане.
Так и жила эта семья, война обходила ее пока стороной.
Наобещал Калмыков журналистам, что очень скоро во главе дивизии отправится на Уральский фронт, сделает это во второй половине марта, но вот уже и суровый март девятнадцатого года прошел, и апрель остался позади, и наступил ласковый месяц май, а Калмыков так никуда и не уехал.