Вокруг Хабаровска зацвели сады, земля словно бы снегом покрылась — таким густым было цветение. В воздухе пахло медом, свежей земляникой, которая, как разумел Калмыков, в здешних краях не водилась, пахло еще чем-то памятным с детства, с Пятигорска и Кавказа; на лице атамана появлялась невольная улыбка, он начинал косить огненным петушиным взором на женщин — ни одну юбку не пропускал, обязательно цеплялся за не взглядом и сожалеюще вздыхал!..
Весна.
По весне под Хабаровском вновь зашевелились партизаны, щипки их пока были незначительными, но тем не менее атаман пару раз посылал для усмирения зачумленных, пропахших потом, испражнениями и дымом «лесных братьев» бронепоезд «Калмыковец». Тот обстреливал сопки и возвращался в Хабаровск.
Калмыков был доволен действиями своего бронепоезда. Заходя в ресторан, обязательно выпивал стопку тягучей китайской водки:
— Чтоб всегда так было! Бронепоезд отучит партизан от разбоя. С барином надо жить мирно… А я — барин, — произносил он и оглядывался по сторонам, ища глазами женщину.
Он теперь часто встречался с журналистами, с удовольствием отвечал на вопросы, в том числе и заковыристые — почувствовал к этому вкус. Деньги у него на проведение пресс-конференций имелись, денег вообще было столько, что их теперь атаман не считал: и золотые царские червонцы были, и бумажные сотенные, отпечатанные на роскошной хрустящей «гербовке», и японские йены, и английские фунты, и мятые американские доллары, и китайские юани. Капиталы свои нынешние Калмыков не оценивал, но финансисты ОКО услужливо подсказывали ему, что кошелек атаманский тянет на два миллиона рублей золотом.
Иногда Калмыков останавливался перед зеркалом, картинно выдвигал вперед одну ногу в ярко начищенном сапоге, всматривался в неровные линии своего лица и бил себя кулаком в грудь:
— Миллионер!
На последней пресс-конференции его спросили: когда же он отправится на фронт помогать своим «старшим братьям» — оренбургским казакам? Атаман ответил быстро, совершенно не задумываясь, будто специально ждал этого вопроса:
— Как только получу команду от генерал-лейтенанта Семенова Григория Михайловича, так тут же отправлюсь на Урал. Дивизия уже сформирована. Но команды пока нет.
— Воевать дивизия готова?
— Казак всегда готов воевать, — усмехнувшись, ответил Калмыков.
Он объявил всем, что подчиняется теперь только Семенову, а тот, как известно, ни перед кем не ломает шапку, даже перед самим адмиралом Колчаком…
Похоже, «сформированная дивизия» вообще не собиралась никуда отправляться. Офицеры, уставшие от безделья, тихо роптали.
Генеральный консул Штатов во Владивостоке Гаррис отправил в Вашингтон бумагу, в которой докладывал своему правительству, что японцы предпринимают серьезные усилия для экономического захвата Сибири, тайно поставляют оружие, боеприпасы, амуницию, продукты атаманам Семенову и Калмыкову, тем самым «стимулируют сепаратные действия последних».
«Подобная политика может привести крестьянство под контроль большевиков, — писал Гаррис, — и вызвать рост партизанской борьбы. Необходимо во что бы то ни стало заключить соглашение между союзниками, находящимися ныне в Сибири и на Дальнем Востоке, чтобы воспротивиться японской экспансии и сделать все, чтобы не была оказана помощь ни одному из казачьих деятелей, чинящих помехи Колчаку».
Американцы окончательно сделали ставку на адмирала, хотя и знали, что адмирал их очень не любит.
К Калмыкову приехал на автомобиле старый знакомый подполковник Сакабе, привез в подарок ящик виски, ткнул в него коротким желтым пальцем:
— У нас этот напиток делают лучше, чем в Англии.
— Виски? — не поверил Калмыков. Взял одну бутылку в руки, наморщил лоб, рассматривая этикетку.
— Виски, — подтвердил Сакабе.
— Прошу в дом, — пригласил Калмыков, продолжая разглядывать черную, с блестящими иероглифами этикетку, приклеенную к бутылке.
— Я — по поручению японского командования, — сказал Сакабе.
— Прошу в дом, — повторил приглашение атаман, выкрикнул зычно, будто на лугу собирал коней: — Гриня!
Подхорунжий Куренев возник будто из-под земли:
— Я, Иван Павлыч!
— Сгороди-ка нам под эту увесистую посудину кое-какую закуску, — он передал бутылку с виски ординарцу.
Подполковника Сакабе удивляла способность русских пить в любое время дня и ночи. Он так не умел, хотя, подделываясь под здешний люд, и пробовал. Ничего путного из этой попытки не получилось — у Сакабе потом сильно болела голова; пространство перед глазами заваливалось то в одну сторону, то в другую, рот распахивался сам по себе, обнажая распухший от алкоголя язык, а японский полковник с раскрытым ртом — это нонсенс. Смешно. А смеха Сакабе боялся — знал, что смех способен уничтожить человека.