— Дело мое — серьезное, — совсем по-русски, будто некий самарский купец, и с такими же интонациями, садясь в глубокое кожаное кресло, произнес Сакабе. Закинул ногу на ногу.
— Внимательно слушаю вас, господин полковник.
— Подполковник, — поправил атамана Сакабе.
— Это неважно, полковником вы все равно будете.
— Спасибо, господин Калмыков. Вы — добрый человек.
На это атаман ничего не сказал, лишь усмехнулся — он знал, какая у него бывает доброта и чем она оборачивается для многих людей. Впрочем, Сакабе это тоже знал.
— Японское командование советует вам не ездить на Уральский фронт, господин Калмыков.
— Почему? — удивился атаман. Внутри у него вспыхнула радость, сделалось тепло: ему и самому не хотелось ехать на помощь Дутову.
— Слишком серьезная складывается ситуация здесь, на Дальнем Востоке.
— По этому поводу мне надо посоветоваться с Григорием Михайловичем Семеновым, — сделав озабоченное лицо, произнес Маленький Ванька.
Григорий Михайлович тоже так считает, — сказал Сакабе. — Отсюда нельзя уезжать. Здесь в ваше отсутствие может произойти переворот.
Тут Калмыкова изнутри словно бы жаром обдало — похоже, вопрос решится сам по себе, без всякого вмешательства. Уссурийский атаман теперь любому наглому писаке-репортеру может объяснить, почему он застрял в Хабаровске: иностранная разведка предупредила его о готовящемся на Дальнем Востоке перевороте, поэтому он вынужден был остаться… Ради спокойствия собственных же границ.
— Я все понял, господин Сакабе, — Калмыков почтительно наклонил голову. — Ваше пожелание будет принято к действию.
Подполковник встал и с чувством пожал атаману руку.
— Я всегда верил в вас, господин Калмыков, — сказал он.
«Экономический захват Сибири Японией, — как писал в своей депеше Генеральный консул Гаррис, — продолжался».
Оставшись один, Калмыков весело потер руки, засмеялся и громко крикнул:
— Гриня! Ты где?
— Я здесь, Иван Павлыч, — издалека донесся голос Куренева. — Чего надо?
— Ты чего там с закуской телишься?
— Уже готова!
— Неси!
— Йе-есть!
Атаман еще раз потер руки, громко засмеялся.
— Хорошая штука — жисть-жистянка… Жизнь — жизнянка!
Особенно хороша она, когда есть деньги, светит солнце и человек молод.
Солнце светило по-прежнему горячо и ярко, и молол был генерал-майор Калмыков до неприличия.
Ночью красные партизаны совершили новое нападение на Хабаровск; в схватке с ними погибло девять калмыковцев. Среди партизан было немало охотников-таежников, которые привыкли бить белку в глаз одной дробиной, эти люди не промахивались. Казаки тоже умели хорошо стрелять, но все равно били не так лихо, как таежники, попадали через раз.
Калмыков, узнав о потерях, хлобыстнул кулаком о кулак, потом повернул один кулак в одну сторону, второй — в другую.
— Вот что я сделаю с этими партизанами, вот, — он снова провернул кулаки в разные стороны, — в ноздрях у них долго будет сидеть запах жареного мяса. Задохнутся.
Он вызвал к себе Савицкого, свел глаза в одну точку. Резко спросил:
— Ну что, начальник штаба, слышал о ночном налете партизан?
— Слышал.
— Давай готовить операцию. Партизанам это спускать нельзя.
— А как же с отъездом на Уральский фронт?
— Отъезд отменяется.
Брови у Савицкого удивленно поползли вверх.
— Это что, решение Омска? Колчак так распорядился?
— Не Колчак, нет. Я так решил, — Калмыков ощутил, что изнутри его распирает некая генеральская важность; ощущать ее было приятно.
— Иван Павлович, офицеры приготовились к отправке, только и ждут, когда к перрону подойдут эшелоны…
— Пусть лучше здесь окоротят партизан, — важность, будто одуванчиковый пух, слетела с атамана, он вывернул большой палец правой руки и придавил к крышке стола ноготь, — их надо расплющить как блох… Чтобы треск стоял. И я их расплющу… — Калмыков вновь придавил ноготь к крышке стола и лихо прицокнул языком. Будто белка.
Савицкий вежливо наклонил голову — он верил, что атаман сумеет расправиться с блохами.
Утром следующего дня, в сером полумраке рассвета, под бесшабашное пение птиц из Хабаровска выступил большой отряд калмыковцев. Двигались казаки молча, угрюмо насупившись, не хотелось воевать со своими. Грех это великий — казак поднимает руку на казака, никогда такого не было… Вот что наделала гражданская война!