— Сы-ы-ы!
— Какой нервный беляк, — удивленно усмехнулся дядька Енисей, — давно такие не попадались.
— Ты чего, помочиться хочешь? — спросил таежный дядька. — Или уже под себя напруденил?
Тимофей приблизился к нему, понюхал воздух:
— Вроде бы не пахнет.
— Сы-ы-ы!
— Разговорчивый какой, — не переставал удивляться дядька Енисей, — то ли по-кошачьи, то ли по-свинячьи. Без толмача не обойтись.
— Лист кровельного железа, содранный с купеческой крыши, — самый лучший толкач, — рассудительным тоном произнес Тимофей.
— Это только в самом крайнем случае, — остепенил ретивого подопечного дядька Енисей.
Где-то далеко-далеко, на краю краев света продолжала раздаваться частая, заглушенная расстоянием стрельба. Дядька Енисей оттопырил одно ухо:
— Похоже, не кончается заваруха. То ли мы беляка, то ли беляки нас, — он вздохнул и перекрестился. — Прости, Господи, души наши грешные.
— Чего крестишься, дядька Енисей? — Тимофей растянул рот в плотоядной улыбке. — Ты же в Бога не веришь. Комиссар ежели узнает, тебе все, что растет ниже бороды, оторвет.
Старший набычился, борода у него неожиданно растрепалась, неряшливо распалась на две половинки, расползлась в разные стороны.
— Для этого он еще узнать должен…
Тимофей усмехнулся.
— Узнает. Он у нас мужик шустрый.
— От кого узнает? От тебя?
— He-а. Я не из породы доносчиков. Не из того материала сшит.
Дядька Енисей хапнул рукой кобуру маузера, передвинул ее на живот.
— Смотри, Тимоха! Ленин хоть и отменил Бога, а у нас в селе его никто не отменял, понял? Я живу по сельским законам, понял?
Тимофей усмехнулся вновь.
— Еще бы не понять.
— Смотри… иначе к этому вот кресту заставлю тебе приложиться, — он похлопал ладонью по деревянной кобуре. — Понял?
Тимоха хорошо знал, каким стрелком был дядька — муху укладывал на лету, таких востроглазых по всей дальневосточной тайге больше не сыщешь, поджал нижнюю губу под верхнюю, сразу становясь похожим на налима. Дядька Енисей хлопнул по маузеру еще раз и перевел взгляд на Чебученко.
— Ну что, офицерик, дрожишь?
Чебученко никак не отозвался, промолчал.
— Молчи, молчи, — пробормотал дядька Енисей вполне добродушно, — твое право… Только сейчас ты заговоришь так громко, что твой голос даже в Хабаровске будет слышно.
Чебученко продолжал молчать.
— Ну чего такого ты можешь сказать про своего Калмыкова, чего я не знаю, а?
Чебученко, не понимая, что будет происходить дальше, вновь засипел:
— Сы-ы-ы…
— Вот-вот, ссы да ссы, главное, чтоб штаны мокрыми не были.
Тимофей и его длиннорукий напарник притащил лист железа, уложили его на костер. Под железо, в свободное пространство, протиснули несколько смолистых суков.
— Офицерик наш живо в жареный пельмень превратится, — сказал Тимофей.
Дядька Енисей зубасто усмехнулся. Сказал хорунжему:
— Это по твою душу приготовления производятся. Чуешь али не чуешь? Запечем тебя и съедим.
— Сы-ы-ы… — Чумаченко задергался, подтянул к себе ноги, шпорой зацепился за сук, потерял зубчатое колесико.
— Чего там задумал против нас Маленький Ванька, не слышал? — дядька Енисей вновь страшноватой неряшливой глыбой навис над хорунжим, махнул у него перед носом большим черным кулаком.
— Сы-ы-ы. Откуда я знаю, что он задумал, — в хорунжем прорезался голос, речь сделалась внятной, он облизал окровавленным языком губы и выбил из горла закисшую пробку. — Я же не в штабе работаю.
— Те, кто работает в штабе, обычно знают меньше тех, кто там не работает, — неожиданно грамотно и складно произнес дядька Енисей.
Вид у него сделался умный, как у известного на весь мир профессора Менделеева, открывшего Периодическую таблицу. — Так что давай, докладывай, — он оглянулся на костер, — пока мы тебя на лист железа не завалили.
У хорунжего снова пропал голос.
— Сы-ы-ы…
— Вот и ссы, пока не захлебнешься. Сколько у Калмыкова войск в Хабаровске?
— Сы-ы-ы! Четыре тысячи человек.
— Четыре? — дядька Енисей недовольно сморщился. — Не загибай! По моим данным, две.
— Две — это было раньше, сейчас — четыре. Калмыков провел мобилизацию.
— Ловок Маленький Ванька, — дядька Енисей озадаченно покачал головой. — Фокусник, циркач! — Он вновь мазнул по воздуху черным кулаком.