Газеты постарались этот факт замолчать, только городские ведомости дали крохотную заметку о трагическом событии.
Калмыков эту заметку прочитал, качнул головой понимающе и швырнул газету в угол, к печке — Гриня использует ее на растопку.
Экспедиция Бирюкова вернулась из тайги с победой, привела двадцать пленных партизан, которых атаман после допроса приказал заколоть штыками — патроны он жалел, боезапас требовался для других целей, — и зарыть в тайге. У Бирюкова спросил, недовольно сведя глаза в одну точку:
— Шевченко так и не попался?
— Даже следов не обнаружили, Иван Павлович. В последний раз его видели в тайге полторы недели назад. Вы поговорите с пленными, они вам все расскажут. Я их специально привел.
— Пленных я приказал уничтожить, — сухо ответил Калмыков.
— Напрасно, Иван Павлович, — Бирюков сожалеющее качнул головой, — мы бы это в тайге сделали, меньше бы хлопот было…
— А их и тут не было.
— Ладно, что сделано, то сделано, — не заметив, как недовольно перекосилось лицо атамана, Бирюков махнул рукой. — Про Шевченко сказывают, что он ушел в Благовещенск, там сейчас пребывает…
— Чего он потерял в Благовещенске?
— А бог его знает. Может, там партизанская сходка, может, переговоры.
— Какие могут быть у бандитов переговоры? — Калмыков повысил голос.
— Надо будет связаться с Гамовым, пусть он это бандитское сборище прихлопнет, а Шевченко изловит живым… И пришлет его сюда по железной дороге в клетке.
— Как Степана Разина? — Бирюков понимающе улыбнулся.
— Степана Разина везли в нормальной клетке, а Шевченко надо привезти в собачьей.
Через полчаса телефонное сообщение об «опасном бандите» Шевченко ушло к амурскому атаману Гамову.
— Недолго будет бегать таракан, — сказал Калмыков, хлопнул ладонью о ладонь, — обязательно попадет в ловушку. И тогда… — он ухмыльнулся и злорадно раскатал одну ладонь о другую, показал наглядно, что тогда будет с бывшим вахмистром.
Запоздало подумал о том, что надо бы дать войсковой канцелярии распоряжение о том, чтобы усатого деятеля этого вычеркнули из списков Уссурийского казачьего войска. Такие казаки войску не нужны.
Гамову тоже не удалось добраться до Шевченко — контрразведка донесла ему, что ярый враг Калмыкова ночевал в нескольких деревнях, примыкавших к Благовещенску, но в Благовещенск не заглянул — побоялся, а потом исчез.
Куда направился — никто не знает. Скорее всего — в родимые края, в Приморье, а вот там бывшего вахмистра ищи-свищи, как ветра в поле, чувствует он себя там, словно рыба в воде.
Гамов отстучал Калмыкову телеграмму, короткую, как удар бича по коровьей спине: «Шевченко Благовещенске нет».
Против Калмыкова тем временем выступили собственные офицеры — семьдесят человек. Им не нравилась, «страусиная политика атамана», как выразился один из хабаровских журналистов, занявший место ушедшего в мир иной Чернова: офицеры хотели отправиться на фронт как можно быстрее, дать бой красноармейцам, а Калмыков противился этому, говорил, что, прежде чем ехать на Урал, надо «обмундироваться как следует и рубли от Омского правительства получить»…
— Страус он, наш атаман, — горячились молодые офицеры, — истинный страус! Голову в теплый песок засунет, задницу в небо, будто скорострельный «эрликон» выставил и затих. Волынщик! Трус!
Ночью одиннадцатого мая офицеры, выпив китайской «ханки», пришли к Эпову и потребовали:
— Немедленно отправьте нас на Уральский фронт. Мы не хотим праздновать труса в тылу!
Эпов растерялся:
— Как же я вас отправлю, ребятушки, на чем?
— На чем угодно, есаул! Хоть пешком. Нам стыдно бить баклуши в Хабаровске. Где Калмыков?
— Калмыков в отъезде. На границе с Китаем находится, пробует изловить Шевченко…
Офицеры зашумели.
— Дался ему этот Шевченко. Давно бы мог с ним помириться — и тогда не было б у нас партизан в тылу.
Эпов нахмурил лоб.
— Помириться? Белому с красным? Это невозможно, господа. Когда вернется атаман, я изложу ему ваши требования.
Атаман вернулся через сутки. Узнав об офицерском бунте, рассвирепел. Первым делом содрал погоны с Эпова.
— Ты больше не мой заместитель! — Крикнул конвою: Арестовать его!
Несчастного Эпова уволокли в кутузку, как рядового казака. Следом Калмыков велел посадить под замок всех бунтовщиков.
Кроме офицеров-артиллеристов и конной офицерской полусотни против атамана выступили юнкеры артиллерийского училища — они поддержали своих командиров. Арестовывать юнкеров было неприлично — молодые ребята, жизнь еще не познали, не обучились ее азам, погорячились малость, но атаман с этими аргументами не стал считаться, также велел запихнуть в кутузку.