Более того, когда Розанов приехал во Владивосток — это было в августе девятнадцатого года, — прокурор военно-окружного суда генерал Старковский передал ему следственное дело, возбужденное на мещанина Ивана Калмыкова» (так было начертано крупными буквами на папке — «мещанина») по факту «многочисленных уголовных преступлений, совершенных им». Один лишь перечень преступлений в деле занимал целых двадцать страниц.
Прокурор Старковский просил отстранить Калмыкова от должности и отдать его под суд.
Два дня Розанов изучал дело, потом вызвал к себе прокурора и объявил, брезгливо выпятив нижнюю губу:
— Отдавать атамана Калмыкова под суд пока еще рано. Это — потом, потом… после войны.
Говорят, что Калмыков связался с прокурором по прямому проводу и сказал ему:
— Имей в виду, генерал, как только я появлюсь во Владивостоке, так первым же делом повешу тебя на фонарном столбе.
Калмыков показал свой характер, закаляя себя в борьбе с «внутренними врагами» и готовился к будущим решительным схваткам.
Тогда генерал-лейтенант Старковский отправил пухлое уголовное дело в Омск, прокурору главного военного суда. Тот изучил дело и схватился руками за остатки волос, украшавших темя, — дело атамана Калмыкова тянуло на пожизненную каторгу. Написал свое заключение и передал военному министру Будбергу. Тот перекинул пухлый том делегатам казачьей конференции:
— Пусть познакомятся с художествами этого деятеля! Там есть много чего интересного.
Делегаты конференции зачесались озадаченно — характер Маленького Ваньки они знали хорошо и приняли в конце концов следующее «соломоново» решение: «Ввиду заслуг атамана Калмыкова перед государством делу ход не давать!»
Сколько Старковский ни посылал запросов в Омск, ответа на них не получил. Единственное письмо с ответным адресом пришло к нему в октябре девятнадцатого года. Было оно сухим, невнятным, неграмотным; из него следовало, что «документы уголовного дела на атамана Калмыкова изучаются». Не «мещанина Калмыкова», а «атамана»…
Но вернемся в жаркий июль девятнадцатого года, в город Хабаровск.
Долгими светлыми вечерами в Хабаровске пели птицы, в воздухе трепыхались прозрачные безобидные мошки с роскошными длинными крыльями, пахло цветами, а в городском саду, наводненном калмыковскими патрулями, играли сразу два духовых оркестра.
Антон послушал далекую музыку, печально покачал головой и сказал Ане:
— Тебе бы сейчас, девочка, на мотаню сбегать, пляски посмотреть, самой сплясать, а не заниматься грубым мужским делом, — он указал глазами на пистолет, который та разбирала и смазывала детали оружейным маслом, добывая его из обычного аптечного пузырька.
Масло было надежное, английского производства, у убитого калмыковского интенданта взяли целую фляжку, разделили по наиболее опытным стрелкам.
— Обойдется. — Сухо и как-то отчужденно отозвалась на замечание старшего Аня, быстро собрала пистолет, вытерла его обрезком новенькой «чертовой кожи». Среди этого материала иногда попадались куски, фактурой своей ничем не отличавшиеся от замши. Вскинула пистолет один раз, второй, проверяя его на ловкость, и доложила Антону:
— Я готова!
— А винтовочка как же, товарищ Аня? — напомнил Антон об оружии более грозном, чем пистолет.
— Винтовочка тоже готова к стрельбе, товарищ Антон. Вычищена и смазана.
— Молодец! — в глухом голосе Антона возникли уважительные нотки. Антон поймал себя на этом, недовольно помял пальцами кадык. — Жаль только, ночью из винтовок не постреляешь.
Аня промолчала. Старший вытащил из кармана луковицу часов, тихо щелкнул крышкой. Пошевелил губами, что-то прикидывая про себя. Произнес спокойно, ни к кому не обращаясь.:
— Через сорок минут выдвигаемся.
В сумерках улочку, где находился каменный особняк, в котором должен был ночевать атаман, прочесали два конных наряда, ничего не нашли. Один конный наряд, перейдя на рысь, ускакал, второй наряд остался.
Похоже было, что атаман Калмыков вот-вот явится.
Аня Помазкова, нарумяненная, прифранченная, сидела в коляске с крутыми пластинчатыми рессорами и дутыми резиновыми шинами. Рядом с ней, изображая жениха, разместился Антон в новом костюме-тройке с веточкой роскошной черемухи в нагрудном кармане пиджака. Запах от белых гроздей шел дурманящий, вкусный, нежный; на облучке, картинно подбоченясь и распустив черную цыганскую бороду, сидел дядька Енисей, поигрывал кнутом. Антон вглядывался в сумерки, цеплялся глазами за одинокую мужскую фигурку, стоявшую в конце улицы между домами, — там дежурил Исачкин.