Наступил жаркий июль 1920 года.
Походы под конвоем жандармов в русское консульство стали для Калмыкова желанной отдушиной — на территории консульства он чувствовал себя дома, главное — там не было враждебных глаз, которые имелись в превеликом количестве в жандармском управлении: куда ни глянь всюду полылыхавшие черным огнем раскосые глаза. Ох, эти глаза! В консульстве — тишина, в саду поют-милуются птахи, пахнет свежими розами и только что скошенной травой, по веткам слив прыгают веселые солнечные зайчики.
Хорошо в консульском саду. Атаман, находясь там, становился самим собой с лица его стиралось скорбное выражение, движения делались сильными и рассчитанными.
Во вторник тринадцатого числа Калмыков прибыл утром в консульство. Сопровождали его, как обычно, восемь жандармов с саблями и тяжелыми револьверами, гулко хлопавшими своих владельцев по тощим ляжкам Кроме рядовых чинов, были и офицеры: помощник командира жандармского батальона, адъютант командующего войсками провинции Гирин и драгоман-переводчик — молодой, похожий на недоучившегося студента китаец, который военную форму предпочитал не носить, обходился штатской одеждой.
Встретил Калмыкова не Братцов, хотя обычно атамана встречал сам консул, а его заместитель Константин Васильевич Лучич. Гостеприимно распахнул дверь.
— Милости прошу…
Первыми, толпясь и шумно сопя, прошли жандармы, потом атаман и, последними — командный состав, стараясь соблюдать порядок. Лучич, изображая из себя старательного привратника, закрыл за китайцами дверь. По обыкновению консул накрыл стол с душистым китайским чаем и печеньем. Калмыков считался высоким гостем, и это учитывалось в расходах консульства. Лучич широким движением руки пригласил всех в столовую:
— Прошу, прошу…
Жандармы ломанулись в столовую, Калмыков с легкой улыбкой — следом.
После чая атаман встал, застегнул воротник своего потрепанного мундира, будто собирался на прием к высокому начальству:
— Господа, извините, мне нужно по малой надобности…
Помощник командира жандармского батальона взялся проводить его.
— Не беспокойтесь, прошу вас, — попробовал осадить ретивого жандарма Калмыков, но тот отрицательно мотнул головой, произнес коряво по-русски:
— Не мозно.
— А что можно? — с усмешкой полюбопытствовал атаман.
— Цай пить мозно. Пеценье есть мозно.
Атаман засмеялся и вышел в сад. В конце дорожки, присыпанной мягким рыжим песком, находилась уборная — чистенький ухоженный домик, обвешанный, чтобы отбивать дурной запах, пучками сухих цветов. Помощник командира батальона, жуя на ходу печенье, засеменил следом.
Калмыков зашел в туалет и с громким скрежетом закрыл дверь на тугой, едва влезавший в железную петлю крючок; китаец, продолжая жевать печенье, остался снаружи.
Было жарко, и по лбу у него катился пот. Неожиданно он забеспокоился, вскинул голову, застыл с напряженным блеском в глазах, в следующий миг уловил кряхтенье атамана за деревянной дверкой консульского нужника. Напряженный блеск, делавший его глаза какими-то чертенячьими, угас, лицо довольно расплылось. Он доел печенье и стал ждать атамана.
Через несколько минут он снова забеспокоился, затоптался на одном месте, хрустя мягким песком.
— Господин генерал! — позвал он, но в ответ ничего не услышал — ответом была тишина, прерываемая вскриками птиц, да тарахтеньем какой-то мелкой машиненки, проехавшей на медленном ходу за забором консульства. Китаец затоптался на песке энергичнее. — Господин генерал!
В ответ вновь ничего. Молчание. Китаец подскочил к двери нужника, ударил в нее кулаком:
— Эй! Господин генерал!
В уборной — никакого шевеления. Китаец мучительно сморщился, словно бы собирался заплакать, откинулся назад и с силой врубился плечом в дверь. Дверь устояла — была сколочена надежно. Китаец вновь врубился в нее плечом.
Минут через пять он все-таки справился с дверью и, разгоняя зеленых навозных мух, влетел в нужник.
— Эй!
В нужнике никого не было, противоположная стенка была разобрана — через нее атаман и совершил побег. Китаец жалобно захныкал, замахал руками!..
Жандармы рассыпались по саду, двинулись цепью, тщательно исследуя, обыскивая каждый угол, но попытка эта оказалась тщетной — Калмыков будто сквозь землю провалился.
Вице-консул Лучич нашел в нужнике сложенную вчетверо записку, адресованную консулу Братцову, прочитал ее вслух: «Ставя интересы Родины выше всяких условностей, я просил 4 месяца и, не видя даже просвета к намерению освободить меня, решил использовать поездку к вам и удрать. Извиняюсь, но работа на благо Родины требует меня». Помощник командира жандармского батальона протянул к записке дрожащую руку: