Я крепко прижала колени к груди и стала раскачиваться взад вперёд. Какой бы маленькой я себя ни делала, не было спасения от безжалостных волн боли, обрушивающихся на меня.
— Дэни, ты меня слышишь?
Голос был глухим и похожим на сон. Я пыталась сосредоточиться на нём, но мучительные вопли моего Мори заглушали его.
— Думаю, она в шоке, — снова произнёс голос. Это был голос моей матери.
Чьи-то руки обхватили мою голову с обеих сторон.
— Посмотри на меня, Sladkaya. Пожалуйста.
Я заставила себя открыть глаза, и передо мной всплыло лицо отца. Впервые я увидела страх в его глазах.
— Папочка, — выдохнула я. — Это больно… Это так больно.
— Я знаю, детка.
Он заключил меня в объятия. Я прижалась к нему, но утешение, которое я всегда находила в его объятиях, исчезло.
Он встал и вынес меня на улицу. Я не открывала глаз, но слышала голос дедушки и звук работающей на холостом ходу машины. Отец сел на заднее сиденье, прижал меня к себе, и я снова погрузилась в свой личный ад.
Я очнулась, когда машина остановилась, и отец отнёс меня в дом. Он положил меня на кровать, и я свернулась калачиком. Моё сердце, казалось, было привязано к Ронану, и с каждым шагом, с которым он отдалялся от меня, оно медленно вырывалось из моей груди. Каждый вздох был мучительным, и постоянный поток боли, исходящий от моих воспоминаний, был больше, чем я могла вынести. Обхватив себя руками, я простонала:
— Пусть это прекратится. Пожалуйста, пусть это прекратится.
Я плыла по океану боли, где не существовало времени. Иногда я слышала далёкие голоса, но я была здесь наедине со своим Мори, и ни один из нас не мог утешить другого.
— Даниэла, — голос Эльдеорина эхом разнесся в пространстве. — Я не могу унять твою боль, но я могу предложить тебе отсрочку от неё.
— Да, — взмолилась я, готовая на всё, чтобы избежать этого, хотя бы на время.
Рука коснулась моего лба, и по телу разлилось тепло. За этим последовало благословенное оцепенение, и мир превратился в ничто. Последнее, что я увидела, погружаясь в забытье, это затравленный взгляд Ронана.
* * *
Мой тёплый кокон раскрылся, и моё невесомое тело выплыло на свободу. Я пыталась бороться с течением, уносившим меня прочь, но оно медленно несло меня вверх, к тусклому свету. Когда я приблизилась к поверхности, до меня донеслись приглушенные звуки, и в груди появилась боль. Чем выше я поднималась, тем острее становилась боль, словно стальной обруч сжимался вокруг меня.
Я ахнула и открыла глаза. Чья-то рука зависла над моим лицом, затем отодвинулась, и я увидела склонившегося надо мной Эльдеорина.
— Добро пожаловать обратно, — сказал он без своего обычного юмора. — Как ты себя чувствуешь?
Внезапно боль нахлынула с новой силой. Я перевернулась на бок, подальше от него, и затряслась от беззвучных рыданий.
Он нежно положил руку мне на плечо.
— Мне жаль, Даниэла. Хотел бы я, чтобы у меня была власть положить конец твоим страданиям.
Его шаги удалились из комнаты. В коридоре раздался голос мамы:
— Спасибо, Эльдеорин.
— Не думаю, что это было достаточно долго, — ответил он. — Возможно, мне следует погрузить её в более продолжительный сон.
«Да», — я подумала, как вдруг сказал мой дедушка:
— Сон только отсрочит неизбежное. Это не физическая травма, которая заживет сама собой. Дэни должна вытерпеть боль, как бы жестоко это не звучало, чтобы пережить это. Время — единственное, что ей сейчас поможет.
Я крепко зажмурилась. Как кто-то мог это вынести?
— Дэни.
Я повернула голову и посмотрела на Димитрия, который стоял в дверях ванной. Его челюсть была покрыта щетиной, отросшей за несколько дней, а глаза были усталыми и тусклыми.
Вытерев глаза рукавом, я повернулась к нему лицом.
— Привет, — прохрипела я.
Он подошёл и сел на край кровати. Я протянула ему руку, в то же время он потянулся ко мне. Мы крепко сжали их и долго смотрели друг на друга, никто из нас не знал, что сказать.
— Как долго я спала? — спросила я.
Мой голос был хриплым от долгого бездействия.
— Пять дней.
Я судорожно сглотнула и посмотрела мимо него на деревья за окном. Прошло пять дней с тех пор, как я видела Ронана и прикасалась к нему. Пять дней с тех пор, как он ушёл от меня навсегда. Боль в груди усилилась, и я потерла место над сердцем.
— Ты хочешь поговорить об этом? — хрипло спросил Димитрий.