С парохода начала сходить публика. Впереди всех шел пассажир в праздничном костюме и широкополой белой из тонкого фетра шляпе. Он важно, с вывертом, откидывал правую руку с зонтом, а в левой держал туго набитый саквояж. Задрав высоко нос, как бы желая определить, чем пахнет ветер, пассажир направился к трактиру.
— Приятный! аппетит, сватушка! — весело произнес он, присаживаясь на скамейку рядом с приставом.
— Спасибо, сват! Не хочешь ли стаканчик?
— Пиво на пароходе пил.
Но услужливый трактирщик уже ставил на стол добавочный прибор, низко кланяясь Байкову.
— Баржа третьи сутки в простое, гольные убытки терплю. И чего им еще надо? Хорошо ведь оплачиваю. Так нет, не хотим, да и все, — тоном обиды произнес Байков.
— Дай срок, сват, только чаю выпью, я за них возьмусь. Узнают, как зовут кузькину мать...
Байков отодвинул выпитый стакан, вытер складки на шее батистовым платком.
— Ты чего мало? Пей, сват! Вон какой пузанок! На вид невелик, а целый участок напоит.
— Ей-богу, как бочка, — щелкнул пальцем по выпяченному животу. — Слава богу, сыт.
Пристав, нацеживая второй стакан на второй десяток, крикнул:
— Толмачев!
— Я, вашбродь! — щелкнул шпорами урядник.
— A ну-ко, займись сам старым хрычом. Ты умеешь брать быка за рога...
— Слушаюсь, вашбродь!
— Вали!
— Вашбродь?
— Что еще?
— В случае стрельнуть можно?
— В самом крайнем и чтоб не насмерть. Старайся плетью крепче урезонить, это лучше внушит мужику... Понял?
— Так точно!
— Ступай!
Толмачев, направляясь к грузчикам, думал: «Я-то возьму, пусть другой попробует так...»
Байков долго слушал, как сват отдувался, кряхтел и обливался потом, стараясь осушить самовар, а затем спросил:
— Иван Яковлевич, если я сам пойду с грузчиками потолкую, может быть, добрым словом уладим... — при этом Байков стукнул в туго набитый саквояж. — А то ведь беда, брат, контора груз требует, а баржа за простой деньги жрет...
— Попробуй, может, вразумишь...
Короткие ноги Байкова снова засеменили, блестя лакированными башмаками. После его ухода около трактира начали сбиваться в кучу пассажиры, служащие с парохода зачастили в трактир за свежим хлебом. Остановились два истощенных старичка с котомками на горбах, часто мигая, они смотрели на пристава.
— Глянь-ко, кум! На подножном-то какой боров отъелся... А в городе, чай, мяса нет на колбасу... Вот оно где хрюкает.
— Эй, вы! Хрычи! Проваливай! Чего тут третесь! - подскочил, размахивая плетью, Косушкин.
— Мы ничего, только поглядим да отдохнем, а потом и так, без этой штуки, уйдем. Она нам не в диковину, не это видали...
— Переведенцы мы, барскими раньше-то были, а теперь, слава тебе, господи, вот уж второй год идем из Сибири...
— Ишь, куда вас черт таскал!
— Нет, батюшка, нас не черт таскал, а барин еще в шестом году сослал.
Приставу, видимо, не по вкусу пришлись каторжные сибиряки-переведенцы. Он крикнул:
— Косушкин! Гони их!
— Ну, давай, давай! Проваливай!
Очистив территорию около трактира, Косушкин улучил свободную минуту и сам юркнул между штабелей шпал, по надобности.
— Мишка! Куда тя черт занес? — кричал штурвальный, вернувшись из трактира на пароход.
— Здесь! Чего тебе? — отозвался из кормового кубрика Ланцов.
— Гляди, как пристав надувается чаем, сейчас лопнет...
— Какой пристав? — выглянув из кубрика и протирая кулаками глаза, спросил Ланцов.
— Какой, какой! Самый настоящий, Плодущев.
— Где он?
— Окосел? У трактира-то кто?
— Так вот где я тебя встретил, — прошептал Ланцов, выскакивая па палубу.
Кинув злой взгляд на пристава, он прыгнул на берег.
Пристав также хотел свести счеты с Ланцовым, но за множеством дел выпустил его из поля зрения.
— На где же проклятый Косушкин? — нетерпеливо повторял пристав.
А Косушкин в это время только что показался из-за штабеля. Он чистил шпоры пучком травы. Пристав все еще ворчал и, выкатив глаза, как бы готовился к прыжку, нацеливаясь схватить свою жертву. Бежавший к двери трактира Ланцов неожиданно сделал крутой поворот и резким взмахом руки бросил кинжал в пристава. Но кинжал скользнул лезвием по жирной шее пристава и с треском воткнулся в стену трактира.
Ланцов зло выругался:
— Тьфу, черт! Промазал...
Пристав вздернул вверх голову, сильно треснулся об стену затылком. Потеряв сознание, он всем грузным телом повалился на стол, ударив лбом в самовар, который, извергая клубы пара, покатился с крутояра в тину заплестка.