— Скоро вы заплачете, — сказал лейтенант. — У вас будет достаточно времени, чтобы подумать о своем ничтожестве и о мощи Германии.
— Я об этом достаточно думал, — ответил Дюма. И неожиданно для самого себя спросил: — Скажите, вы на панихиде по себе не были?..
— Не понимаю.
— Сегодня ваши служили панихиду по так называемым «европейцам», вот я и спрашиваю…
Лейтенант закричал:
— Вебер, уведите его! Обыск закончит Ришар…
Мари вцепилась в полицейского (немцев она боялась):
— Что вы делаете? Профессор болен, он сегодня в первый раз вышел… У него слабое сердце, можете спросить доктора Морило…
Дюма улыбнулся.
— Соберите мне немного белья, Мари. Может быть, и не понадобится, это на всякий случай. И не огорчайтесь. Если бы меня забрали осенью, я сам огорчался бы. А теперь я совершенно спокоен…
— Куда вы его ведете? Он болен! — кричала Мари.
Дюма ее обнял:
— Все будет хорошо. Только не огорчайтесь…
Когда Дюма увели, в квартире остался полицейский — ему поручили закончить обыск. Мари его спросила:
— Вы что — марселец?
Он нехотя ответил:
— Нет, тулузец.
— И вам не стыдно? Где ваша мама вас родила — в Тулузе или в Берлине?
— Помалкивай! А то я тебя тоже посажу под замок.
Мари обливалась слезами. Вдруг она вспомнила, как профессор ей рассказывал про Сталинград: там перебили столько бошей, что трудно сосчитать, то есть профессор знает, сколько, он говорил, но она забыла, во всяком случае, очень много. И хорошо сделали. Нужно их всех перебить. Особенно этого офицерика. Как он смел кричать на профессора?.. Мари начала молиться. Никогда она так не молилась, понимала, что это грех, и все-таки повторяла: «Господи, сделай, чтобы они все сдохли! Господи, сделай, чтобы этого негодяя завтра убили! Господи, сделай, чтобы в Париже было, как в Сталинграде!»
Дюма думал, что его будут допрашивать, приготовился к ответам. Может быть, сообщили, что он против преследования евреев — услышали на лестнице в доме Лео или донес Нивель? Он скажет: «Не отрицаю. Я антрополог, а ваши теории — бред. Мне сейчас обидно, что я не еврей — вы сделали из желтой звезды настоящий орден мученичества». А может быть, донесли, что он болтал сегодня на паперти? В таком случае он ответит: «Генрих Четвертый говорил, что Париж стоит молебна, очевидно, Гитлер считает, что Сталинград стоил панихиды…»
Заспанный фельдфебель спросил: имя, возраст, место рождения, профессия? Девушка с локонами стучала на машинке, крикнула: «Фамилию — по буквам…» У Дюма отобрали ручку, часы, лекарство от головной боли; трубку ему оставили, но табак немец взял себе. Потом его отправили в тюрьму Френ. Камера была темной, Дюма ее обследовал. С трудом он разобрал выцарапанные булавкой или ногтем надписи:
«Умираю за Францию. Жан Мутье. 19 ноября 1942»,
«Остерегайтесь Шартье — предатель»,
«Передайте госпоже Дорьяк в Блуа, что ее сын вел себя, как нужно, и обнимает ее перед смертью».
Дюма почувствовал, что он не один, с ним погибшие. Шартье? Да ну его!.. А вот Мутье или Дорьяк — это настоящие люди. Если есть такие, не страшно умереть…
На следующее утро Дюма прислушался к смутному гулу. Постепенно он начал разбирать слова. Заключенные переговаривались друг с другом через форточки. Это было запрещено, но люди, которые ждали смерти, не останавливались перед наказаниями. Дюма внимательно слушал. Малыш говорил с Рене, Пьер с Чижиком, Серж окликал Бондаря, а тот не отвечал… Какие у них странные прозвища!.. Они рассказывали о допросах — Малыша снова пытали; вспоминали прошлое: «Чижик, помнишь, как мы заблудились в лесу»; передавали важные известия — Виктора расстреляли, нужно остерегаться Диди… Дюма понял, что все эти люди связаны общей работой. Он почувствовал себя посторонним, загрустил. Потом он услышал:
— Эй, новичок!.. Как ты назвал себя на допросе?
— Профессор Дюма.
— Где тебя взяли?
— Дома. Я сидел и читал, пришли два боша, полицейский, раскидали все книги.
В ответ наступило молчание. Дюма обиделся: если я не из их организации, значит, со мной и говорить нельзя? Должны понять, что я не сволочь, раз я здесь…
— Профессор! Какие новости на воле?
Дюма оживился, подробно рассказал про Сталинград. Немцы служили панихиду. Он загрохотал:
— Называют себя «европейцами», этакие кретины!..
— Тише, не нужно кричать… А это действительно смешно — панихида…
Вдали гудело: «Сталинград» — сосед передавал соседу рассказ профессора.