— Как ты говоришь? «Милё?» — Рудди продолжал смеяться.
Герта, не помня себя, схватила половую щетку и ударила Ольгу. Рудди испугался, залез под стол. А Герта, выронив щетку, стояла и плакала: Иоганн все равно не вернется…
30
Крылов повсюду видел ту же цифру 13 — на немецких картах дорога из Воронежа в Курск значилась тринадцатой. Наверно, суеверные думали, что от этого… Пытаясь убежать, немцы побросали все — и орудия, и штабные бумаги. Тысячи машин, зенитки, чемоданы с наклейками, всех европейских гостиниц, валенки из соломы, губные гармоники, мины, пишущие машинки, французский коньяк, бинокли, искромсанное железо, искрошенные тела. Из-под снега торчит голова, пенсне на носу, и рядом, как диковинное растение — розовые пятки. Обгоревший снег. Машина ползет по твердым окаменевшим трупам. И цифра 13 — над сугробами, над мертвыми, над конской головой. Какой-то дьявольский универмаг… Нужно же было в Иене шлифовать линзы, нефшательскому часовщику выверять хронометр, голландским сыроварам строить плотины, осушать море, лелеять коров!.. Говорят, что в Полинезии живут дикари… А эти — с их оптикой, со звукоуловителями, с «лейками» — как их назвать? Грустно от нашествия диковинных вещей на курские поля. Крестовый поход шестиствольных минометов и туалетной бумаги…
Устал я, — подумал Крылов, — вот и лезет в голову чепуха. Главное, что их гонят. Шутка сказать, третью неделю на марше! Скоро Курск…
К вечеру снова поднялась метель. Столбы снега кружились среди поля. Никогда, кажется, не было такого метельного февраля. А мороз крепкий. Немцы, пытавшиеся было спрятаться, выползают из лесочков, скребутся в двери изб, замерзают у обочин. Все движется на запад: машины, пехота, тягачи, госпитали, минеры с собаками, которые звонко лают, грузовики с мебелью — столовая военного совета, журналисты, курская милиция. Сугробы, и сугробы тоже куда-то спешат.
Крылов запел (конечно, фальшиво) «Когда я на почте служил ямщиком…» Почему и он, и другие так часто поют про ямщика, про тройку? Дорога, вот что тянет. И не отнять у дороги тоски, даже если дорога веселая, если она на запад…
Все последние недели Крылов заново переживал свое горе. Письмо от Наташи пришло в шумные дни: прорывали оборону врага. Потом был притихший Воронеж, ночь; он проехал метров триста, и начали взрываться дома… Все ходило под ногами. Несли раненых — наши, мадьяры, немцы. Еще никто не осознавал победы; одуревали от небывалого напряжения. И в этой смертельной сутолоке, среди марли, пропитанной кровью, среди стонов, хрипов, икоты агонизирующих, среди таких разрывов, что подпрыгивали склянки, инструменты, среди декабрьских боев горе Крылова притаилось. Он тогда не сознавал всей тяжести потери. Только когда они двинулись на запад, когда дошли до Касторного и перед глазами развернулась панорама немецкого разгрома — долина, исполосованная танками, расклеванная штурмовиками, только тогда Крылов понял, что нет Вари, некому написать про победу, не с кем жить.
Конечно у него Наташа, но девочке всего не скажешь…
Сколько он с Варей пережил, ругались когда-то, спорили, страдали в разлуке! Как горная река, которая вначале грохочет, кипит, а потом становится медленной, их любовь от огня первых лет перешла к такой человеческой близости, что Дмитрий Алексеевич теперь чувствовал себя душевно разоренным.
Никто из товарищей не подозревал, как он терзается; знали, что жена Крылова умерла, но эта мирная кончина пожилой женщины, среди происходящего, не могла поразить воображение. А Крылов, не умевший скрыть радость, изумление или гнев, горе прятал, как никто; пожалуй, только стал тише, реже смеялся. Ему говорили: «Устали вы, Дмитрий Алексеевич, чувствуется»… Он сам в это поверил, и когда становилось чересчур тоскливо, ворчал на себя: все устали, естественно…
Все труднее и труднее было пробираться. Расчищенные дороги два часа спустя обрастали сугробами. Снежный океан разбушевался; в кипящих волнах исчезали машины, люди, салазки. Но ни на час не приостанавливалось движение на запад. Что-то толкало людей, несмотря на холод, на смертельную усталость. Немцы кое-где пытались удержаться. Не помогали и минометы — наши шли под огонь. Давно ли эта армия поспешно отходила, люди прислушивались к слухам, разбегались, когда показывались немецкие танки, каждый уныло думал о силе врага, о том, что снова и снова отступать? В несколько дней победа всех переделала; воскресла уверенность в себе; знали, что пройдут и пойдут дальше; теперь уже ничто не остановит.
Ночью Крылов попал в маленький городок. Деревянные домишки, прошлый век, кажется, все пятилетки старательно обходили это захолустье. Крылов постучался. В комнате, куда его привели, жила молодая женщина с маленьким мальчиком. Дмитрий Алексеевич примостился на коротком диванчике, поджал ноги.