Ирма сказала сестре:
— Ты не могла придумать большей глупости, чем выйти замуж за наци?
Марта Френцель выразилась туманнее:
— Мой муж не в партии… Иоганн, кажется тоже не был записан…
Прежде Герту мало интересовали воззрения Гюнтера; взвесив все, она сказала себе: у него хорошее положение и короткая нога, значит, на фронт его не пошлют. А теперь она спросила мужа:
— Почему ты в партии?
— Как почему? Меня никто не исключил…
— Я тебя спрашиваю, почему ты записался?
Гюнтер рассердился:
— Все вы задним умом крепки. Как будто я один записался… Я был простым бухгалтером, а при наци я стал влиятельным человеком. Не тебе это рассказывать — вдова доцента университета запросилась в мою постель… А теперь она спрашивает «почему»! Кто мог думать, что это так кончится? Фюрер больше понимает, чем я, но и он не думал, что все так повернется.
— А ты не боишься, что тебя убьют?
— Почему? Я не партийный руководитель, я специалист. При американцах тоже будут выдавать карточки и подсчитывать запасы муки…
Ирма боялась, что ее пошлют рыть окопы. Она лежала в постели, уговорила доктора написать удостоверение, что у нее малярия. Она настолько вошла в роль, что ее действительно трясла лихорадка.
Гюнтер, вернувшись домой, сказал:
— Я благословляю тот день, когда приехал в Гейдельберг.
Герта не поняла: чему он радуется? Все говорят, что скоро начнут стрелять из пушек по городу.
— Где ты напился?
Он покачал головой.
— Я счастлив, что я здесь. Ты ведь знаешь, что до войны я жил в Дрездене, а туда обязательно придут русские. Хотел бы я сейчас посмотреть на старого Карла Хинерта, как он кудахчет над своей кубышкой…
Гюнтер скрипуче засмеялся.
Пришел Френцель, бормотал:
— Нечто необъяснимое… Где фюрер? Его орлиный глаз должен видеть эту трагедию… Виноваты ужи мещанства и скорпионы Гиммлера…
Гюнтер ему сказал:
— Бросьте хныкать! О фюрере перестали думать даже кошки, не говоря о собаках. Сейчас всех интересует другое: кто сюда придет? Я в хорошем настроении, потому что я убежден, что сюда придут американцы. Я уже не говорю о Берлине или о Дрездене, там кошмар, хуже красных нельзя ничего придумать. Но я не променяю этой квартиры на самый роскошный дом в Штуттгарте.
— Почему? — спросила Герта.
— Потому что в Штуттгарт придут французы. Это лучше русских, но это тоже противная музыка. В Америке нас не было, а во Франции мы просидели четыре года. Это, так сказать, ответный визит. Да и вообще французы дегенераты, недаром они любят негров. Американцы славные парни и настоящие арийцы…
На следующий день Гюнтер пришел с сенсационными новостями:
— Выехали навстречу!
— Кто выехал?
— Восемь наших офицеров. Нацепили на машину «Красный крест»…
— Ничего не понимаю — к кому выехали?
— К кому? Конечно, не к фюреру. К американцам. Нужно, чтобы они скорее заняли город. Не пускать же сюда французов… Да и здесь много сброда — русские, поляки, французы, эта публика непрочь устроить резню. Наши парламентеры гарантируют, что не будет никакого сопротивления. Дорог каждый час…
Герта, перерыв шкаф, нашла рваную детскую простынку и повесила ее на перила балкона.
Американцы понравились Герте. А Ирма сразу выздоровела, она стояла у окна и улыбалась.
— Герта, посмотри на этого офицера. Он напоминает киноактера… Забыла фамилию… Какая у него милая улыбка!
На следующий день Ирма заговорила с одним американцем. Тот усмехнулся и ответил:
— У тебя славная мордочка, но платить шестьдесят пять долларов за девчонку мне не по карману…