— Ну, утешил ты меня, куме, — залепетал он, склонясь головой на плечо Богдана, — утешил. Проси теперь, что хочешь, — все дам… Дивчатка… курипочки… цыпляточки… берите у меня все… я один… все равно пропадет… берите и саблю… и пистоли… и все, все, что хотите…
— Ну, это на что им! — усмехнулся Богдан. — А вот, если твоя милость, перстенечек да хусточку на память им дай, чтобы помнили твою ласку…
— Нате, а тебе, Богдане, вот эту печатку… на спогад, — снял он кольцо, печатку и хустку.
— Спасибо, друже и куме! — обнял его Богдан.
— А кури–по–чкам… сам я надену и за это их по–це–це-лую… старому можно… ей–богу… не оскоромлю… ух! Пухленькие… — потянулся он было к дивчатам, но покачнулся и непременно бы свалился под стол, если бы Нос не поддержал его. — Кур–рипочки… цяцяные… знаешь, куме, пухленькие… кругленькие… — лепетал он уже с полузакрытыми глазами, стараясь вывести пальцами какие–то круглые очертания и опускаясь головою на стол.
Но Богдан уже не слышал его пьяного бормотанья. Зажавши в руке кольцо, печатку и хустку полковника, он быстро выскочил в сени.
— Тимко! — крикнул он, задыхаясь от волнения.
— Тут, батьку, — отвечал молодой козак, который уже поджидал с нетерпением отца.
— Оседлан конь?
— Готов.
— Лети стрелой к полковнице на хутор… в Лыпци, до Строкатого… Вот хустка, печатка и кольцо Барабаша… Скажи ей, что полковник велел выдать тебе те привилеи, которые он получил от короля и запрятал между ее плахт в скрыньку… Скажи, что их нужно передать сейчас же пану старосте… а то козаки сделают наезд…
— Ладно, батьку!
Смелое лицо молодого хлопца горело решимостью.
— Не забудь ничего.
— Все помню.
— Лети ж, не жалей коня: помни, от этого зависит все дело.
— Вчас буду назад!
Хлопец вышел из сеней, и через несколько секунд до Богдана долетел звук крупного конского топота. Богдан выглянул в двери и увидел, как Тимко промчался мимо дома во весь карьер. «Ну, с богом», — произнес он мысленно и возвратился в большую светлицу. В комнате уже темнело, но никто не думал зажигать свечей. Все столпились в величайшем волнении посреди светлицы. Барабаш уже лежал совершенно пьяный, склонившись головою на стол, иногда только из его полуоткрытого рта вырывалось какое–то неопределенное и бессмысленное мычанье.
— Кого послал? — окружили Богдана старшины.
— Тимко уже полетел.
— Ладно, — произнес Нечай, — а эту рухлядь, — указал он на Барабаша, — помогите мне кто выволочить, чтоб не мешала тут.
— Идет! — согласился Нос.
— Ну, и выпасся ж на наших спинах, — крякнул Нечай, подымая Барабаша за плечи, тогда как Нос взял его за ноги, — словно кабан откормленный!
— М-м! — промычал Барабаш, приподнимая веки, и, взглянув тусклыми пьяными глазами на Нечая, пробормотал бессвязно: — Пухленькие… знаешь, куме… пух–пух–х-х…
Выволокши огромное тело Барабаша, Нечай и Нос вернулись в светлицу. Зимние сумерки быстро надвигались. Никто не садился больше за стол; в полутьме он выдвигался какою–то безобразною грудою с опрокинутыми скамейками и лавами, и кругами меду и вина.
— Седлать коней! — распоряжался Богдан отрывистым, напряженным тоном. — Ты, брат Богун, да Ганджа, да сын мой Тимко со мной на Запорожье… сейчас же, не теряя времени, чтобы не успели нас слопать паны… Тебе, Ганно, поручаю дом мой… охрани его… с тобою будут Варька и дед. Вы, братья, — обратился он к старшинам, — ждите наших известий… сидите тихо и смирно… валите все грехи на меня… не подавайте никакого подозрения до тех пор, пока мы не встретимся с вами лицом к лицу.
— Ладно, батьку! — отвечали кругом взволнованные, напряженные голоса.
— Ты, Пешта, — обратился Богдан… но ответа не последовало.
— Да где же он? Где Пешта?
Все старшины осмотрелись кругом; Пешты не было.
— За обедом сидел; я сам следил за ним все время, — заметил с тревогой Богун.
— Ушел? Когда?
Все молча переглянулись; никто этого не заметил.
Лицо Богдана потемнело.
— Недобрый знак… — произнес он глухо, проводя тревожно рукою по голове, — когда б только Тимко благополучно вернулся…
Никто не ответил ни слова. Кругом разлилось какое–то сдержанное зловещее молчание…
Прошло с полчаса; в комнате уже потемнело настолько, что лица всех присутствующих казались какими–то бесформенными пятнами, но об освещении не вспоминал никто. Все прислушивались с каким–то мучительным напряжением… Ничтожный шорох казался бы грохотом в этой тишине, но кругом было тихо.
— О боже, боже, боже! — шептала Ганна, сжимая до боли руки. — Ты не допустишь, не допустишь, нет!