Пану Опацкому, в уважение его человеческого отношения к обывателям и народу, предложено было или отправиться свободно в лагерь Потоцкого, или остаться в Чигирине, но с ограничением уже личной свободы. Опацкий, взвесивши все обстоятельства, выбрал последнее. Он снискал особую ласку у молодого сотника еще тем, что пощадил семью Богдана, о чем и поспешил заявить козаку с первых слов, мотивируя свое рискованное уклонение от наказов гетманских непобедимым расположением и к великому вождю, и к козачьему рыцарству, и вообще к русскому люду…
На вопрос Морозенка: «Где Чаплинский и семья его?» — Опацкий поклялся всеми святыми — и римскими, и греческими, — что не знает, сбежал–де с женой и добром, что все розыски пана подстаросты не привели ни к чему, вследствие чего ему, Опацкому, и навязан был этот пост, и что он согласился взять его с единственным тайным умыслом охранить семью ясновельможного Хмельницкого и сберечь для него все добро…
Морозенко слушал болтовню перепуганного пана Опацкого и кусал себе губы с досады, что опоздал и не застал уже коршуна в его клятом гнезде; полжизни отдал бы с радостью он, чтобы разведать лишь, где скрывается этот дьявол, чтобы исполнить любимого батька просьбу… и вот насмеялась злая судьба, — ни самого, ни следа!
Как же он теперь доставит живым этого пса? Как разыщет Елену? Как исполнит первое и такое дорогое поручение своего гетмана? Как вырвет наконец из когтей извергов свою Оксану?
— А-а! Жизни вашей подлой мало, чтобы заплатить мне за такую обиду!.. — заскрежетал он зубами и, в порыве охватившего его бешенства, готов уже был подвергнуть пытке и помилованного пана Опацкого, и всех захваченных им поляков.
— Куда же удрал этот аспид? — допытывался с пеною у рта Морозенко.
— На бога! Не знаю… проше вельможного пана… падам до ног! — бледнел и дрожал пан Опацкий, глядя на пылавшие гневом глаза своего нового повелителя, на его искаженное злобой лицо.
— Пекельники! Поплатитесь! — топнул он свирепо ногою. — Пан может же хоть предполагать?
— Могу, конечно, могу… — ухватился за счастливую мысль допрашиваемый, — доподлинно, проше пана, трудно… но предположить… отчего нет? И я, бей меня Перун, полагаю… даже наверное полагаю, что этот шельма убежал в Литву и скрывается в своем жалком маентке…
— Да? В самом деле? — просветлел Морозенко. — Пан, пожалуй, прав… Но где же болото этой жабы?
— Я знаю где! — вскрикнул решившийся на все с отчаяния Опацкий.
— Пан знает?! — вспыхнул от радости Морозенко и ухватил порывисто за руку подстаросту.
— Да, знаю; конечно, трудновато, — запнулся тот немного, — найти сразу в трущобах, но все же можно…
— Так пан мне поможет? — жал Опацкому руку Морозенко. — О, он окажет ясному гетману и мне такую услугу, за которую дорого платят, которую никогда не забывают!..
— Рад служить панству… рад служить… — багровел и морщился бывший староста от козачьей ласки, — все пущи, все болота переверну вверх дном, а найду!.. От меня этот лайдак не укроется нигде!.. Пан рыцарь еще меня не знает! Ого–го! От ока Опацкого никто не спрячется, от его руки никто не уйдет… Як бога кохам!
Морозенко хотя и не совсем доверял хвастовству пана, но все–таки оно давало хоть слабую надежду и на первый случай проводника.
С лихорадочным, неподдающимся описанию нетерпением ждала Ганна и вся семья Богдана Олексу: со слезами радости, с оживленными лицами, пылавшими ярким восторгом, с трепетавшими сердцами все они — и Катря, и Оленка, и Юрась, и дед, и челядь — то стояли за воротами, то выбегали в соседние улицы, то заглядывали даже на площадь; но Морозенка все еще не было, и даже брат Ганны Федор{118}, и тот не возвращался из замка… Нетерпение начинало уже переходить в тревогу…
А Ганна молилась в своей светелке перед образом матери всех скорбящих. Обливаясь благодатными слезами, умиляясь душой до истомы, расплываясь всем бытием в какой–то неземной радости, она не находила слов для молитвы: все ее существо, все струны ее сладостно трепетавшего сердца, все чувства и помышления сливались в какой–то неясный, но дивный гимн души, и этот гимн несся за пределы миров, к сверкающему радугой источнику вечной любви…