Дождь утих, и теперь лишь слегка моросило, так что я выбежал на улицу и направился в парк. Все события последних нескольких часов никак нельзя было назвать нормальными. Единственное, что я мог сделать, чтобы не запаниковать, — это записать все. Как я и обещал Адаму.
Адам… Я бы все отдал, чтобы увидеть сейчас его. Или Холли…
Я шел по узким дорожкам через парк, пока не нашел дерево, под которым можно было расположиться. Достав дневник, я рассчитывал, что смогу успокоиться. Но мысли об Адаме и Холли заставили мое сердце биться сильнее. Особенно Холли… Я старался не думать о ней и сосредоточиться на том, что происходит. Честно говоря, со дня нашей первой встречи, когда мы с Холли столкнулись и она пролила свой смузи мне на туфли, она постоянно присутствовала в моих мыслях. Но я не готов был признаться в этом и скрывал свои чувства от всех.
Сначала Холли была девушкой, которая никогда не станет моей. Во-первых, у нее был преданный бойфренд, а во-вторых, она только и делала, что отпускала колкие замечания в адрес богатых детишек из привилегированных семей, за которыми мы присматривали. По крайней мере, так было, пока она не узнала, что я — такой же, как они. Это заставило ее на некоторое время замолчать.
Люди всегда хотят получить то, чего они не могут или не должны иметь. Одно это, похоже, словно магнитом притягивало нас с Холли друг к другу. И я знаю, что не только я стремился оказаться рядом с ней. Она испытывала те же чувства.
Я должен был вернуться в две тысячи девятый год. Я закрыл глаза и постарался направить всю свою энергию, чтобы сконцентрироваться на том времени и месте, где должен был сейчас находиться.
Глава восьмая
Прошло уже несколько часов, но я по-прежнему сидел под деревом, пытаясь записать в дневнике все, что только мог. Это было отчаянной попыткой не выпасть из реального мира и сохранить ясность мыслей. К тому же, если меня вдруг обнаружат мертвым, мой дневник станет для Адама — не важно, в настоящем или в будущем — источником информации о том, что со мной произошло.
Воскресенье, 9 сентября 2007 года,
18 часов 30 минут
За прошедшие сорок восемь часов я предпринял семнадцать попыток вернуться назад (или, скорее, вперед) в тридцатое октября две тысячи девятого года, и они все провалились. После второго прыжка я оказался в феврале две тысячи шестого года, на улице, под сильнейшим снегопадом. И чуть не замерз там до смерти. У меня в голове все перемешалось. Иногда мне кажется, что я жив, но в остальные моменты я чувствую себя так, словно нахожусь в каком-то немыслимом чистилище. Мне нужно удержать в голове столько разных дней и лет. Существую ли я на самом деле? Что я могу представлять собой, если у меня нет даже основной базы — моего дома?
После многочисленных перемещений я оказался в каком-то неизвестном мне времени. А потом вернулся сюда. Такое впечатление, что будущего не существует. Словно девятое сентября две тысячи седьмого года — это КОНЕЦ СВЕТА. А сейчас я настолько измучен, что не могу даже думать о путешествии во времени. Может быть, если я на пару мгновений закрою глаза…
— Эй, парень, поднимайся! — кто-то потряс меня за плечи и ткнул пальцем в грудь.
Я вскочил с травы и чуть не сбил с ног двух полицейских, стоявших напротив меня. Пока я спал, солнце уже село. Я взглянул на часы: восемь пятнадцать вечера.
— Здесь нельзя спать, — сказал один из них.
— Извините… — Я нагнулся, чтобы поднять с травы свою черную сумку, и поплелся в сторону дорожки. Мне вдруг захотелось зашвырнуть эту дурацкую сумку — постоянное напоминание о моем эгоистичном поступке — в Гудзон. У меня снова скрутило живот. Все это — наказание за то, что я сбежал, оставив Холли умирать. Прижав ладони к глазам, я постарался сконцентрироваться. Не сходи с ума! Если я погружусь в бездну страданий здесь, в прошлом, это ни на шаг не приблизит меня к спасению Холли. И я не смогу разобраться, что случилось с отцом и почему он так странно отреагировал, обнаружив меня в шкафу.
Я перешел через улицу и заглянул в кафе. Каждый шаг давался мне с огромным трудом. Должна быть причина, почему, оказавшись здесь, я так плохо себя чувствую. И еще эта боль, словно меня режут ножом…
Еда. Мне нужно было подкрепиться, чтобы держаться на ногах, хотя еда — это было последнее, чего мне сейчас хотелось. Мой мозг пребывал в состоянии лихорадочного бреда, как будто у меня была тяжелая форма гриппа. Я страдал физически и психически, и невозможно было понять, какая боль сильнее.