Тот день начался нечем не отлично от своих бессчетных предшественников — он привычно бил по каменной стене, привычно гудело в ушах от сотен и тысяч таких же ударов; привычно орали за спиною надсмотрщики, и, время от времени, обрушивали жгучие удары плетей — Грот за двенадцать лет так и не смог привыкнуть к этим ударом, и от каждого он вздрагивал; и чувствовал, как с каждым вбивается в него злоба — он помнил, как однажды, не сдержался, после особенно сильного удара, как, забывши про цепи, повернулся, бросился на надсмотрщика — он жаждал тогда размозжить его голову киркой, даже замахнулся, но цепь сдержала его, и он упал — на его счастье надсмотрщик как раз в то мгновенье отвернулся, и видел только, как он уже упал — тогда Грота изрядно поколотили за невнимание, но оставили в живых.
И вот он бьет и бьет по этому темному, с маленькими золотистыми прожилками камню — бьет тупо, ни о чем не думая; голова гудит — хочется, чтобы все это закончилось; но это не заканчивается, а все тянется, тянется. От усталости закружилась голова, он покачнулся, не нанес очередного удара и незамедлительно сильный удар по спине, рык:
— Что, скотина, совсем силы потерял?! Хочешь, чтобы волколакам тебя вскормили?!..
Тут вспомнил Грот, как на третий год их заключения, лишилась сил мать — до этого многие дни она все молила, чтобы отнесли ее «к Солнышку», бредила, а ее все гнали на работу. В тот день она упала в обморок, надсмотрщики окружили ее стали, и смеялись — им весело было подобное развлечение. И Грот и отец, и братья, и многие еще хотели спасти ее; да их самих принялись избивать, ну а потом, в назидание, привели волколаков, и на глазах родных спустили их на матушку. Теперь, девять лет спустя, Грот заскрежетал зубами, и с такой силой ударил киркой по камню, что высеклись искры, и целый ряд трещин прорезался по стене.
В это же время, раздались крики: «Восстание! Восстание!» — кричали орки, слышен был топот бегущих. Рабы останавливали свою работу, еще не веря в услышанное, робко оборачивались, а там, в полумраке, той большой пещеры, в которой мучались они, могли различить только неясные контуры — то были несколько испуганных, запыхавшихся орков, которые только что в эту пещеру ворвались. Они кричали:
— Восстание! Они скоро будут здесь…
Никто больше не долбил камень, но никто и не выпускал своих кирок — они плотно сжимали их в своих тощих, мускулистых руках. И в наступившей, необычайной для них тишине, смогли они расслышать грозный гул, который с каждым мгновеньем приближался.
— Братцы, это же!.. — выкрикнул кто-то из рабов, но не договорил — раздались громкие рыдания.
А прибежавшие орки, спрашивали у надсмотрщиков трусливыми голосами:
— Сколько в вашей шахте?
— Это — главная в третьем крыле — здесь шесть с половиной сотен!
— Немедленно: приказ от коменданта Драгтура — перебить всех их!
— Что такое — не слышали такого приказа! Где бумага?!
— Ты читать ты умеешь, болван?! Когда ж тут бумаги писать?! Перебить их всех — так сказано!
— Нет!
— Что?!
— А кто отвечать за них будет потом, а?! Что если — это ошибка?!
— Заткнись! Ты что не веришь мне?! — раздался скрежет выдираемого из ножен ятагана. — Слышишь рокот — они скоро будут здесь, и тогда их еще на шесть сотен больше станет! Бейте этих тварей, пока они еще скованные!
Тут надсмотрщики завизжали истерично:
— Да бейте! Бейте!
— Вы нам поможете! Скорее, скорее!
И они, толпами орков по сорок бросались на скованных рабов. Хоть рабы и не могли подойти друг к другу, хоть и стояли в одиночестве — вид каждого из них, сжимающего в руках кирку, тяжело дышащего — внушал оркам опасение, и они не решались разъединиться. И получилось так, что одна из толп бросилась, в первую очередь, на отца Грота — они окружили его — взвились ятаганы. Грот вскрикнул; стал рваться к нему, однако — привинченная к механизму на потолку цепь мешала ему. Он слышал, как отчаянно его отец вскрикнул, как взвилась его кирка, как поднялась вновь и уже обагренная кровью; но вот засвистели орочьи ятаганы, тоже потемнели от крови — они бросились к брату Грота, ну а сам Грот был следующим. Он видел, как зарубили его брата, и в глазах его потемнело от ярости — он рвался, рычал, дрожал, брызгал слюною, размахивал киркой; и, наконец, захохотал, увидевши, что орки бросились к нему — он был уверен, что сможет разбить хоть несколько ненавистных черепов.