Робин заговорил, с упоением, и все никак не мог остановиться — наконец то он мог выражать свои чувства — и ничего, что голова кружилась; ничего, что все тело болело так, что он и пошевелиться не мог:
— Вы понимаете ли: я теперь вам всю правду сказать должен: у меня там отец и братья. Им грозит большая беда, мы должны помочь им. Вы понимаете…
— Все там наши братья. — нравоучительно прервал его старик. — Отец же всех нас — это ОН. - тут голос старика благоговейно задрожал; и он, не оборачиваясь, махнул дрожащей рукою на два огненные ока. — Ежели ему грозит беда, так долг наш — жизнью пожертвовать, остановить врага!
— Я не знаю, о чем таком вы говорите. — промолвил Робин. — Но я знаю, где их надобно искать: у подножья этого великана. Только вот подножье большущее — сколько же там искать! Вот что: помню я одну таковую примету — рядом рельсы проходили; нас по ним какая-то тарахтелка железная везла, да так искрами сыпала, что до сих пор.
— О, великая дорога, ведущая в запретные, вражьи миры! — воскликнул старец. — Конечно же знаю ее; конечно же сейчас найду; и вперед всех придем мы на помощь братьям и ЕМУ!
Он стал нажимать на рычаги, и вот стрекоза, устроив довольно резкий вираж устремилась к каменной поверхности. О, сколько же было «огарков» в этом амфитеатре! До этого мгновенья, знал Робин, что много, но и предположить не мог, что столь много. Они выползали из каких-то пещер, они заполняли собой бессчетные залы; и кое где возникала такая давка, что все что было в таких залах, раздрабливалось в порошок; и над такими местами поднимались целые облака из угольной пыли. И Робин уже не мог постичь, как это может происходить — как это столькие, живые существа; из одного из которых при некотором перевоспитании получился этот зеленобородый старик — как это все они, так бессмысленно гибнут — впрочем, он и не задумывался над этим, так как слишком уж много всего мрачного перевидал, и страстно хотелось ему вырваться к свету. И вот он вспомнил — и даже вскрикнул — да как же он хоть на какое-то время мог позабыть! — дрожащая от слабости рука его, потянулась под рубашку к потайному карману; и вот достал он платок, поднес его к губам, поцеловал, протянул старику; прошептал:
— А вот вы только вдохните — вы, ведь, никогда не вдыхали таких запахов. Ах вы бедный несчастный, ничего то вы не знаете — а я вам столько рассказать теперь хочу…
И вот старик шумно повел носом — тут же судорога охватила его тело; он резко развернулся, и лицо его теперь неузнаваемо исказилось — он зашипел что-то, и на губах его выступила пена — и лицо его разом позеленело, глаза выпучились; он вытянул дрожащую руку, и схватил растерявшегося Робина за отдающую болью шею. Он все пытался что-то сказать; и, наконец, когда изо рта у него пошла пена, он страшным голосом прохрипел:
— Злодей, супостат, отравитель… Враг!!!
Рука его судорожно сжалась; в глазах Робина потемнело; но вот рука бессильно разжалась, старик захрипел, забился на своем сиденье; а Робин совсем растерялся, собрался с силами, и, склонившись над ним, пробормотал:
— Да что ж это? Отчего ж?.. Как же…
К старику, на мгновенье, вернулось сознание, и он пронзительно вскричал: «Враг! Проклинаю!» — затем он еще раз дернулся и замер навсегда. Робин в растерянности бормотал:
— Да что ж это?.. Неужто, из-за платка?.. Да как же так — мне ж этот платок в величайшую радость, а ему вот смерть принес…
Он еще в растерянности пробормотал что-то, и тут увидел, что стрекоза устремляется вниз — она падала все время, как старик обернулся к нему с выпученными глазами. Теперь до поверхности оставалось метров двести, и, судя по скорости, с которой они падали — столкновение должно было произойти лишь чрез несколько секунд. Стремительно приближалась рокочущая толпа — стрекозу уже заметили, навстречу ей полетели камнебитные орудия. Робин отодвинул старика назад, сам уселся на его место, принялся крутить педали — и это оказалось совсем нелегким делом, особенно для его растянутых ног.
Стрекоза только быстрее устремилась вниз — рядом с лицом Робина просвистело стенобитное орудие — три секунды до столкновения, две, одна — взгляд юноши бросился на рычажки, что подрагивали пред ним. В последнее мгновенье, он дернул добрую половину из них. Стрекоза, судорожным рывком развернулась, устремилась вверх, при этом еще закрутилась штопором; и рывок был столь силен, что Робина выдернуло из сиденья, и он повис в воздухе, ухватившись руками, за один из рычажков — стрекоза вновь начала заваливаться вниз; а вокруг без конца свистели камнебитные орудия — одно из них врезалось в корпус и осталось торчать в нем. Старик в это время вывалился — полетел к темным лицам. А Робин собрал свое тело; и смог таки нырнуть обратно на сиденье — он из всех сил закрутил педали… Через несколько минут он вновь был под куполом, и там принялся разбираться с управлением — это оказалось совсем не легко. Он перебрал множество рычажков, его кидало из стороны в сторону; но в, конце концов, он все-таки разобрался; и с той высоты, на которой находился, сразу же заприметил дорогу — она тонкой стальной нитью протягивалась между каменных изгибов, и, кое-где, на нее уже выплескивались толпы — так же, еще и с такой высоты, увидел он огненный шар, который стремительно по этой дороге катился. И он сразу же почувствовал, что там его братья, и, что это из-за них поднялся весь этот многотысячный переполох. Конечно, он сразу направил стрекозу к этому огненному шару. Он рассчитал так, чтобы опустить хоть в версте от них — так у него и вышло — он завис метрах в пятнадцати над рельсами, которых правда не было видно, так как, их покрывали плотно друг к другу лежащие огарки — они решили пожертвовать собою — решили, что, смогут остановить своими телами машину. Истерзанную же стрекозу ни они, ни подходящие, теснящиеся вокруг толпы не замечали, так как, все их внимание было поглощено дорогой.