— Не сметь так говорить! У меня в подчинении пять сотен!
И тут же морда этого командира изменилась: появилась слащаво-уродливая улыбка, голос стал заискивающим — ведь, он был только сотником; и всегда готов был услышить любому, кто обладал хоть сколько-то большей властью, нежели он:
— Что вам угодно?
— Угодно, что бы пропустили, болван; чтобы того орка, который запустил в меня ятаганом достойно наказали.
— Как вам угодно наказать?
— Зарубите.
Провинившийся орк завизжал, бросился было бежать, однако — его схватили, толкнули на пол; да так, что он ударился лбом; вновь, попытался было бежать; да тут просвистел ятаган и обрушился ему на спину — брызнула кровь.
Тут, позабывши про совет Элсара, бросилась к орку Вероника, в одно мгновенье она была уже рядом с ним, истекающим кровью, но еще живым, она упала пред ним на колени, и, плача, обхватила его за голову — обернулась к палачам, которые вновь замахнулись ятаганами, но, увидевши ее замерли, вот один гнусно усмехнулся. Девушка выставила к ним одну ладошку; она говорила:
— Нет, не смейте. Как вы можете причинять ему боль. Кто вы такие, чтобы лишать иного жизни? Ведь, жизнь движется вперед только, когда мы Любим друг друга.
Орки не поняли ее слов, однако, голос Вероники им понравился. Они склонились было, хотели схватить ее, но тут подошел Эльсар-Тгаба, и сильно ударивши одного из этих орков, перехватил Веронику за руку. Он выкрикнул:
— Она моя добыча! Кто пойдет против пятисотенника. Если вам нужны еще рабы, так знайте, что, покопавшись, найдете здесь многих. Рубите.
— Нет, нет — прошу вас. Будьте милосердны. Сделайте первый шаг. — молила Вероника, даже и не подозревая, что ее слова остаются непонятными.
Орки, выполняя приказ, добили провинившегося несколькими сильными ударами, и он, безымянный смешался с иными телами — обреченными на забвенье, да и уже забытыми, неведомо зачем двигавшимися, неведомо зачем погибшими в этой зале.
Поднялся гул — несколько орков бросилось разребать горы тел; волнами поднялась вонь от распотрашенных, однако, те, кто мог бы ее почувствовать, прошли уже через столькое, что попросту не обращали внимание.
Тем временем, спустилась еще одна платформа — еще орки выбежали. Между тем, раздавались удары из спускающейся вниз галлереи — та пробивались «огарки», которые успели вбежать в проход, до того, как их царство погибло. Их там было несколько сотен, и они были обречены, но не понимали этого — они знали, что впереди Враги, и рвались к ним, чтобы выложиться в борьбе.
Сотник говорил Элсару:
— Славный Тгаба, Вам все равно придется сдать мразь; так-как они принадлежат рудникам; и должно быть дознание — из них кишочки вытаскивать станут, чтобы про зачинщиков рассказали… Но, но — несколько монеток, и я проведу. Несколько ржавеньких жалких монеток; а? Что стоит Тгабе, дать мне несколько монеток, чтобы я хорошенько провел несколько деньков? Ну, что — дадите мне несколько монеток.
Элсар ударил его по мозолистой, уродливой ладони, и там осталось несколько монеток:
— Вот — это половина, вторую получишь, когда выведешь.
— Неужели, опять увижу небо? — прошепатала Вероника; и, склонившись, несколько раз поцеловала Рэниса в губы. — Любимый, слышишь ли?
Рэнис чуть пошевелился, и, чуть преоткрыл глаза, слабый шепот слетел с уст его, он слабо шептал:
— Небо, небо… Вероника ты… я…
Но Рэнис вновь не договорил то, что так старался проговорить — вновь впал в забытье. Между тем, они устроились на платформе, и она начала подъем — теперь вместе с ними был сотен, довольный не только тем, что ему удалось заработать прибавку к своему жалкому жалованью, но и то, что появиля предлог, чтобы уйти от неприятной, опасной работы…
Ну, а дальше была череда железных коридоров, бесчисленных скрипучих подъемников, орочьих испуганных и злых морд. И, чем дальше они шли, тем больше к ним присоединялось начальников — все более и более важных (в конце-концов, присоеденился какой-то тысячник) — все это были начальники необходимые для того, чтобы с Тгабой вышли столь значимые пленники. Каждый из них требовал взятку, и сумма становилась все более и более большей, чем значительней становился начальник. Тот тысячник, который управлял горнизоном у больших ворот, потребовал такую сумму, на которую можно было бы купить сотню свежих рабов. Тгаба не спорил, но обещался отдать деньги в орочьей башни.
— Хорошо. — хмыкнул тысячник, и расправил грудь так, и взглянул с такой гордостью, будто только что совершил какой-то подвиг, который прославит его навечно. — Только одно: дождемся заката — ведь, там сейчас день, мне больно будет идти.