У каждого шара построился сотенный отряд, и было таких отрядов ровно тысяча, а еще тысяча сотен вышла из расплавленного русла — сотни построились в тысячные полки, и, наконец, устремились вперед — видя окружавшие их чудеса, они испытывали восторг, но восторг этот был какой-то смутный: они не знали, как можно такими чудесами восторгаться, им было жутко прикасаться к деревьям, к цветам, к траве; а, видя облака птиц, слыша голоса зверей; чувствуя нежный свет, что из земли поднимался — они не представляли, как с этаким райским чудом можно жить все время. Они даже смотреть на всю эту красоту боялись, а у некоторых так, вдруг, забилось в груди, что пали они бездыханными. Впрочем, падали не только от неизведанных, разрывающих чувств, но и от жара — ведь для них, привыкших к лютому морозу, теплый воздух Алии казался знойным, падали и просто от запахов — слишком много их было, слишком сильными казались они Цродграбам — однако, как и было условленно ранее: все они устремлялись к центру Алии…
И во время рассказа, и в то время, когда тысяча шаров устремилась к ее земле, ничто не изменилось в лике Алии: оставался этот лик таким же задумчивым, спокойным и прекрасным — казалось, Барахир не сообщил ей ничего нового; казалось, что все это она давно уже знала.
Дьем-астроном, Даэн-музыкант и Дитье-художник были, конечно, сильно встревожены этим рассказом, но Даэн и Дитье даже и не осознали еще происходящего — поняли только, что все изменилось, и бесповоротно изменилось в их до этого дня такой светлой жизни. Один Дьем, наиболее среди всех рассудительный, осознал все в полный мере, и от этого, несмотря на некоторую сдержанность свою, не мог не выразить чувств, столь же ярко, как и братья его. Все они обернулись к приемной своей матери, и вот, в напряжении ждали, что же теперь сделает она; и заговорили то наперебой, даже и не замечая, что говорят все разом — ибо так близки были их мысли:
— Что ж это? Как же могло случиться такое? Ведь, не можем же мы ждать! Чего же хотят они? Надо их остановить…
Барахир захохотал, выкрикнул:
— Остановить, говорите?!.. Ну, уж нет — не остановить нас! После двадцати то годиков, после веков то во хладе, неужто и впрямь желаете остановить Цродграбов?! А… славная Алия и сможет остановить; ну, например, обрушить на них вихри огненные, чтобы всех их в пепел оборотить; у вас же сила такая, что и на такое заклятье хватит! Вот то посмеетесь надо мной: двадцать лет старался, мучался, пылал — а тут несколько словечек, взмах рукой, и как не бывало всех трудов его! Но, не смотря на боль; несмотря на то, что последние месяцы, как в бреду прошли, и видите — видите, ведь, сколь страшен я стал — но сильнее чем когда бы то ни было, в любовь святую я теперь верую; и в вас Алия верую…
Даэн-музыкант даже заплакал от переизбытка чувств — он уж и не знал, что тут сказать, что делать; он быстро прохаживался из стороны в сторону, и весь пылал; наконец, обратился к Кэлту-аисту, который стоял тут же, и в безмолвии слушал, ибо и сам не знал, что предпринять, но ожидал указаний Алии. А Даэн говорил ему:
— Кэлт, милый Кэлт — ты был прав, когда предупреждал нас. Вот была у нас прежняя жизнь; и вот, в этот день, все переломилось. Никогда уже не стать нам прежними, никогда уже не сыграть мне так, как играл до этого. Какие новые, неизвестные нам ранее чувства, пробудились теперь в наших душах! Ах, как все пылает, какое волнение… вот и слезы, и печаль, и улыбка — и все чувства то эти перемешались, и все рвется, рвется что-то новое. И что-то будет впереди… Да, да — никогда уж не сыграть мне тех, прежних, спокойных мелодий — в каждой моей мелодии будет теперь тревога, будет теперь и порыв страстный!..