— Подождите, да что же вы?! — еще пытался их остановить Даэн. — Что ж вы собираетесь делать?!
— Воевать! — выкрикнул Барахир и отступил в ряды Цродграбов. — Будем биться до последнего: учтите, что вас троих никто убивать не станет!..
— Стойте, довольно! — прокричал Дитье-художник. — Мы пойдем с вами…
Но Дитье прервал Дьем, который старался остаться с невозмутимым ликом, однако, подрагивающий подбородок сильно его выдавал:
— …Пойти с ним? Да как ты можешь так говорить? Я, думаешь, за себя боюсь? А об матери ты подумал, ей то каково будет? Или не знаешь, быть может, как она любит нас, что мы для нее дороже всего?.. Что, думаешь, наш народ отпустит нас с этими проходимцами?..
— Все, довольно! — выкрикнул Барахир. — Я и такое предвидел! Что ж: вперед народ мой.
Дух Алии еще пребывал в высших сферах, но вот тревога и боль, незримой дланью вытянулись за нею, и она очнулась в хрустальном цветке, на крыше своего дворца, до слуха ее долетал гул сражения — все более и более сильный, вот на общем фоне стали прорезаться вопли раненных, рев зверей — она поднялась, но, все-таки, была еще слишком слаба, после вчерашнего, когда понадеялась вырванным из себя хлебом да вином, усмирить тот пламень, который сразу же в них почувствовала. Но она была еще слишком слаба…
Отряды Цродгабов только и ожидали, когда Барахир подаст им условный знак. И вот условный знак был подан — и сорвались они с места, устремились на братьев. Жители Алии бросились навстречу — бросились вместе с ними и братья, однако пред ними пролетел Кэльт-аист и выкрикнул: «Вам нельзя! Ведь, ради вашей сохранности все это! Отступайте ко дворцу!» — затем, не останавливаясь ни на мгновенье, устремился, вместе с остальными, и вот уж столкнулись первые ряды, и вот уж вопли понесли.
— Нет!.. Нет!.. Нет! — быть может, это кричал только один из братьев, а, может, и все — во всяком случае, каждому показалось, что это именно его голос вырвался.
Вскричал даже и сдержанный Дьем — ибо невозможно было без содроганья смотреть, как белоснежные единороги бежавшие в первых вдруг окрасились кровью — как печально, как пронзительно вскричали эти благородные создания: они никогда не сражались, и даже не представляли, как это — убивать. Цродграбы лучше были подготовлены к бою, к тому же — были разъярены. Но вот сами жители Алии, увидевшие, как гибнут единороги, (а они их любили, как и всех — ибо все почитали друг друга сестрами и братьями) — в них тоже вспыхнуло… нет — не ненависть — в них не могло так быстро зародиться это чувство. Нет — они просто желали выгнать прочь таких неблагодарных гостей; выгнать и жить, как прежде.
И вот медведи распахивали свои лапы, и, как тараны неслись на ощетинившиеся какими-то неумелыми, кривыми клинками ряды Цродграбов; налетали сносили их, худющих, и даже сами того не желая, затаптывали падших до смерти. Олени неслись, опустив свои ветвистые рога, и, поднимали на них сразу по несколько тел, размахивались, и вот тела, с воплями, врезались в ряды своих же, и те валились.
На некоторое время перевес оказался на стороне жителей Алии, но вот, впереди Цродграбских рядов появился Барахир. Он достал откуда-то массивный, сияющий золотом клинок, и сам весь так сиял, что и рванье его, и вся та грязь, которая уж въелась в его кожу — все это становилось не заметным — он был настоящим предводителем, и, когда с оглушительным воплем: «Вперед! За свободу!» ворвался в ряды жителей Алии, и принялся крушить направо и налево (и уж без всякой жалости, без останова) — тогда по воинству Цродграбов пронесся какой-то торжественный, едва ли не безумный вой, в котором многое перемешалось, но точно можно было разобрать одно: «Барахир — бог. Мы победим, мы будем счастливы!» — и они набросились с новой силой. Ряды перемешались и тут то начался сущий ад…
Битва, начало которой было неуверенной, когда и та и другая сторона билась с непривычкой — теперь расходилась с каждым мгновеньем. Казалось та бойня, которая расходилась теперь, как бы расплачивалась за все те века, которые эти народы не воевали, когда одни жили в страхе, другие — в благодати. Жители Алии еще ревели: «Остановитесь!» — однако и сами, видя гибель братьев своих и сестер вершили смерть — и медведи теперь не отталкивали, но стремительно переламывали тела, или же разбивали их тела своими кулачищами, олени прибив копытами земле, со всех сил били своими острыми копытами, а с неба слетали бессчетные птичьи полчища — они обрушивались на головы наступавших, выхватывали из толпы, поднимали метров на двадцать, и там выпускали. Передние ряды Цродграбов без конца наносили удары своими клинками, попадали и в птиц — так один из них, смог оседлать Гамаюна, который поднял его в воздух, однако, от страха, иль от глупости — перерезал птице с девичьим ликом шею, и рухнули они в месиво.