Между тем, нависающий над ними, все более темнеющий свод, стал прогибаться к земле, так будто сверху на него давила все большая тяжесть. Все больше усиливался снегопад; ветер метался из стороны в сторону, как обезумевший от голода, но теперь неожиданно нашедший обильную добычу волк — и, хотя этот ветер, не был таким же смертно ледяным, как первый порыв, однако, и от него тела беспрерывно пробирала дрожь — и все темнее-темнее становилось…
И тут Алия зашептала — ее шепот был таким слабым, таким ясным и нежным, что в окружающем отчаянии, ее просто должен был услышать каждый:
— Теперь я ухожу. Любите друг друга. Вы все — братья и сестры.
И братья взглянули на нее, и увидели, что нет уже лик, нет и человеческого обличия — даже и контуров нет — осталось только светлое облако, из которого и исходил этот голос.
— Нет, нет! — выкрикнули тут с уверенностью братья: теперь то они были уверены, что все это — просто дурной сон, ибо и не могло быть такого на самом деле — они даже с радостью это выкрикивали, так как теперь точно в этом уверились…
Но ветер все метался: все пронзительнее, все злее он завывал, бросался мириадами снежинок, и те, врезаясь в землю, которая отдавала из себя все меньше тепла образовывали отвратительную ледяную, темно-кровавую кашу. Она собиралась в грязные, жирные ручьи, которые устремлялись к озеру и еще больше загрязняли его. А стоявший над озерными водами хрустальный дворец становился все более и более темным — и теперь уж видно было, что в центре его бьется сердце — но сердце с каждым мгновеньем умирало, сжималось вокруг него мгла, все слабее-слабее.
— Алия, Алия — нет же нет! Матушка нет! — вскрикнули братья хором, когда увидели, что золотистое сиянье пред ними, с каждым мгновеньем все более тускнеет, обращается в ничто. — Ну — это же должно прекратиться сейчас! Довольно же, довольно!
Но вот особенно сильный порыв ветра, точно удар ледяного молота из поднебесья, обрушился на них, пригнул к самой земле, а, когда они смогли поднять дрожащие головы то обнаружили, что один только мрак остался. Метель, вьюга, буран, вихрь, буря — все это, почувствовав, что никаких преград больше нет, и, что можно теперь отомстить за те века, когда тепло отгоняло их от этой земли, метались с яростным остервененьем — и стихия эта спешила поспеть везде: быстрее, быстрее обморозить все. Вот уж покрылся ледяной пленкой озеро, и стали подниматься из глубин, проламывать его рыбы, но увидев этот ужас, спешили опуститься ко дну, где становилось темно и холодно. Земля больше не выдавала из себя тепло, и снег больше не таял, кое-где стали появляться первые, темно-серые сугробы: они заметали тех несчастных, которые лежали на земле, и рыдали в безысходном отчаянии — и ясно было, что те и не пошевелятся, но так и будут лежать, или стоять на коленях, пока снег совсем не заметет их, пока не обратятся они в ледышки, вместе со своею землей…
Эту маленькую светлую крапинку, которая лежала на лепестке черной розы, первым увидел Дитье-художник: он бережно подхватил ее на ладони, и, поднесши к губам, рыдая, прошептал: «Мама, мамочка, вернись пожалуйста. Нам так не хватает тебя» — такие простые слова, а что же нужно было? Неужто длинные помпезные речи, или клятвы, когда эти слова итак выражали помыслы всех-всех кто был там. И братья не чувствовали больше холода — нет — проникнувшись нежным чувством к этой маленькой, светлой крапинке, сами наполнились таким пламенем, что надо было выплеснуть его, иначе бы он попросту разорвал их тела.
Но вот крапинка стала расти, и обратилась уж в золотистое облако, которое окутало всех их; и казалось им, будто это нежные, теплые материнские ладони, и поцелуи ласкают их. А свет опустился уже к подножию холма, и разрастался во все стороны, все быстрее, все привольнее — он поднимался и к нему, он согревал и землю. И теперь все, кто были там — все эти многотысячные толпы, вставали навстречу этому свету, и лики или морды разумных зверей — все они были прекрасны, все они, недавно поглощенные в безысходное отчаянье: все они теперь смеялись самым простодушным, светлым детским смехом — свет отражался и на них, он изливался из их очей, и, казалось, что это живительный костер, в который просто подбрасывали все больше и больше дров. Вот коснулся он озерных вод, и ледяная завеса растаяла, и вода засияла, засверкала ярче прежнего, вот и дворец ожил, даря просторам свой нежный свет; вот уж эта световая волна дошла до самых гор, и взвилась под самое небо, освобождая его от мрака — и тут хлынула лазурь — настоящие водопады света. В небо взвились, наполняя воздух торжественным пеньем, облака птичьих стай; и травы и цветы и деревья наполнились прежними своими цветами… нет — стали еще более прекрасными нежели прежде. А те черные розы, на которых лежала Алия, теперь наполнились бордовым светом восходящей зари, и на них проступили капли росы — то не были слезы, но слезы счастья.