Тогда Троун достал из кармана отрезок, черной шерстяной материи, и плотно завязал ее, вокруг головы узника так, что она закрывала глаза; затем, он подхватил его, рывком поставил на ноги, и поволок за собою в коридор — позади тюремщик заскрипел дверью.
— Сколько ж шагов! Ох, снится ли мне это?! — взвыл где-то средь коридора Маэглин. — Нет — мне сны такие уж давно не снятся! А вот хотите ли знать, что мне видится?.. А тьма мне только видится. Холодная, беспросветная; ох твердая такая тьма! Ну никак, никак мне через эту тьму не протолкнуться! — Он осекся, а через несколько минут, вновь возобновил свои прерывистые всплески: — Опять свет! О-ох жжет! О-о-о!..
Дело в том, что они вышли в коридор, который был довольно ярко освещен потрескивающими, опадающими огненной капелью факелами; и мельчайшие частицы этого света просачивались через повязку, иголками кололи Маэглина в глаза — вот жжение стало таким сильным, что он не сдержался, и сорвал бы повязку, если бы его не остановил, едва не переломив ему руку, государь Троун.
Так вошли они в комнату, в которой было единственное, завешенное темной материей оконце, и в полумраке едва-едва можно было различить ложе, завешенное спускающимися с потолка темными вуалями. На ложе и положил Маэглина Троун, сам же занялся со склянками, которые зловещи шипели в своих глубинах яркоцветными жидкостями. Вот государь перелил содержание этих склянок в одну, затем подсыпал туда зеленого, едко пахнущего порошка. Жидкость отчаянно зашипела, забурлила; вдруг стало ослепительно голубой и дыхнула под самый потолок белесыми языками пламени. На потолке осталось черное, шипящее пятно, но пламень уже убрался в голубую жидкость, которую поднял, и поднес к лицу Маэглина король — он коротко повелел: «Закрой глаза!» — Маэглин итак лежал с зажмуренными глазами, его итак жгло светом, но вот повязка была сорвана, и он взвыл от боли — а тут — тут плеснулась ему в лицо, попала и в глаза голубая жидкость, и ему показалась будто его бросило в самый центр преисподней.
Нет смысла описывать мук Маэглина, все одно — слова здесь бессильны. Но орал он страшно! Он катался по полу, и визжал, схватившись за лицо. Затем, вскочил на ноги, и расшибся бы о что-нибудь, если бы не подхватил его Троун. Даже и могучему воину трудно было удержать этого скрюченного, похожего на скелет человека; наконец, рвение Маэглина немного убавилось — а вот и совсем затих; остался лежать без всякого движенья; бездыханный, мертвый… Но нет — Троун знал, что Маэглин жив; даже знал слово, которое должно было его воскресить:
— Аргония!
Конечно — это слово подействовало, и на невыразительном, плоском лице этого человека неожиданно и широко распахнулись два ока. Он слабо вскрикнул, а потом — часто-часто забормотал:
— Вижу! Снова вижу! Что ж это за чудо?! Да как же так?!.. Неужто вернулось?!.. Да нет — все бывшее кошмарный бред! Вот мне привиделось, будто я целую вечность во мраке провел! Ну, а вы кто такой?..
Троун быстро, внимательно на него взглянул, усмехнулся:
— Очнулся. Хорошо. Ты сможешь идти сам.
Последнею фразу он произнес, как нечто само собою разумеющееся, хотя, на самом то деле Маэглин имел самый жалкий вид, и никак нельзя было утверждать, что он сможет куда бы то ни было самостоятельно идти: он походил на засушенную мумию — он в любом вызвал отвращение: сквозь жалкие останки одежды проступало синеватого цвета, покрытое гноящимися язвами тело — там все было разорвано палачами — торчала даже одна из костей… впрочем, довольно — не к чему. Скажем только, что лицо не слишком пострадало; хотя тоже, могло принадлежать скорее какой-нибудь нежити.
— Нет, ты не пойдешь так! — выдохнул Троун. — По крайней мере ты вымоешься и оденешь что-либо подобающее…
Как бы то ни было, но через несколько часов, когда Солнце только начинало свой очередной небесный поход, и, когда весь заснеженный мир наполнялся все более и более ярким блеском — ворота Горова с тяжелым скрежетом распахнулись, и выпустили двух всадников: Троуна, а рядом с ним, на старой кляче — Маэглина. Шея несчастного была перетянута веревкой, и до такого состояния, что он едва мог дышать — дело было в том, что, вспомнив, что ему предстояло, он зашелся бесконечными речами, повторяя: «Как бы не вязали меня, а все одно — как Аргонию увижу, так уж ничто-ничто меня не удержит! Хоть в цепи закуйте, а, все одно — сбегу от вас, поганцы этакие!» — конечно, гордому Троуну не по душе было слышать подобные речи, а Маэглин пребывая в восторженно-истеричном состоянии все никак не мог успокоиться, вот и пришлось затянуть на его шею эту веревку, другой конец которой держал в руках сам Троун…