Впрочем, вскоре они выровнялись, и Маэглин несся даже чуть впереди — он выставил пред собою руки, задыхался, шатался, но, все-таки воодушевление подгоняло его все быстрее и быстрее — он уже едва касался снега, и сердце, в любое мгновенье могло разорваться в груди его — но он бежал к Аргония — и Аргония значила все и для него и для Троуна.
Время от времени, Маэглин начинал хохотать, а потом, кашляя кровью хрипел:
— Что ж веревку то свою ослабили?! Затягивайте крепче, пытайтесь удержать меня — только все равно, как встречу — уж ничто меня не удержит! Клянусь! Клянусь!..
Вскоре им предстояла встреча, но перед этим надо рассказать, что было с Аргонией и Робином.
Как же она ненавидела Робина!.. Нет — она даже не знала, что его зовут Робином; слышала как-то, но это не имя для твоего злейшего врага; того существа чувство ненависти к которому затмило все остальные чувства; того существа, кроме которого не существовало ничего. Она постоянно чувствовала огненным, покрытым клыками вихрем, и этот вихрь с воем бросался на ненавистную фигуру, разрывал ее в клочья — и те клочья испепелял, и прах поглощал в себя, и так, до тех пор, пока ни малейшей крупинки не оставалось от него… От него! — Нет — она не знала его имя. Имя! — да что значило имя в чувствах столь сильных, что, когда в несколько мгновений, когда он терзал ее своим поцелуем, одна из прядей ее стала седою! Она видела его, каким-то испускающим черную гниль сцепленьем мрака, который постоянно менял свои очертания — и как же она тянулась к нему, жаждя вцепиться огненными клыками!
Мог ли подумать об этом Робин, во время своих бдений над нею стонущей? Да он был уверен, что она чувствует тоже, что и он; что она страстно любит его, как брата, и все пытается вымолвить ему это признанье.
И вот на третий день, в то самое время, когда Маэглин и Троун бежали вслед за зовом своего сердца по одной из лесных дорожек, Аргония смогла сказать:
— Ненавижу!..
В это время в комнате находился один Робин: да и вообще в доме никого не были — все были починкой сарая с зерном, во дворе. С какой яростью выдохнули ее белые губы это «Ненавижу!» — а Робину показалось, что она прошептала, нежное: «Люблю!»
Глаза его сверкнули, он, широко улыбаясь, склонился над ее лицом, и зашептал:
— Сестричка… Как же хорошо, что мы нашли друг друга; ну ты, все-таки, береги силы. Ты только скажи: ведь, я не причинил тебя боль, когда сказал, что сердце мое уже принадлежит другой?
— Ненавижу! — еще раз выдохнула Аргония, и вся задрожала от этого чувства — она стала двигать руками, собираясь неожиданно привстать и вцепиться в ненавистное лицо…
Робин ясно расслышал это «ненавижу»; но не мог поверить, что она произнесла эта слово, несколько раз, в растерянности повторил: «вижу, вижу…»; затем, еще ниже опустился, и теперь едва-едва не касался губами ее подрагивающего, смертно бледного лика, он повторял:
— Пожалуйста, милая, любимая сестра моя. Ты не должна волноваться… Я понимаю — это все враг; да — от него много зла в этом мире. Но мы то, милая ты моя сестра. — тут он поцеловал ее в щеку. — …Мы то нашли друг друга, мы то этим счастливы… Правда, ведь? Правда, да?..
И он еще раз поцеловал ее в щеку, уверенный, что делает ей приятно, что она сейчас ответит ему каким-то похожим нежным чувством, а она, продолжая выгибать свои руки, еще раз выдохнула:
— Ненавижу… тебя…
— Что?.. Сестра моя, я сейчас принесу тебе что-нибудь поесть, попить. Ты, ведь, так исхудала; ну — оно то и понятно — три дня почти ничего не ела. Ну, теперь то, сестричка, любимая моя, дела твои на поправку пойдут, и я то тебе столько интересного рассказать хочу… Ну, у нас еще будет время, а сейчас — главное покушать принесу… Ты все сказать что-то хочешь; ну, вот покушаешь, у тебя сил прибавиться — тогда и наговоримся вдоволь. А пока я тебе блинов принесу. Ах, что за блины — объеденье! Их один наш Фалко умеет готовить — такие маслянистые; да с молочком — тут в крынках столько молока! Ах, объеденье. Сейчас я тебе, большую тарелку, с горочкой принесу, а еще целую крынку молока… Да ты, что — та и этим не наешься; тебе еще и добавки захочется — я то за один раз сотню этих блинов съел… Ну, сейчас…
Он уж собирался бежать, как Аргония наконец собралась для своего рывка. Она напрягла руки, и, вдруг, поднялась — юноша увидел ее лик, последовал сильный удар, от которого повалился он на пол — девушка, не замечая рванувшейся в ребрах боли, метнулась за ним, и вот вцепилась зубами в его лицо, в эти старые, оставшиеся от кнута шрамы — она сжимала свои зубы все сильнее и сильнее, и вот уж брызнула кровь, а она, рыча волчицей, жаждала перегрызть его кости — он же, не смел хотя бы оттолкнуть ее от себя — она для него была святою; он мог переносить это, как некую кару небес, однако, он даже не осознавал, что это она, любимая его сестра, могла вцепиться в него зубами — он так растерялся, что не знал, что тут подумать, что предпринять: боли он почти не чувствовал — даже скорее наоборот: от близости ее пышущего жаром лица он чувствовал что-то сродни блаженству, он бормотал: