Тогда на одного коня одного коня он уложил Аргонию, на другого же запрыгнул сам, и вскоре понеслись они вскачь на юг. Лик Маэглина сиял, он заходился смехом, и начинал счастливо плакать:
— Говорил, ведь. Говорил. Не удержат меня никакие цепи… Счастье то какое! Ну, все — теперь то наконец и заживу я новой жизнью!..
А теперь то, и наконец, перенесемся к Веронике.
После всех этих страстей, после всего изжигающего и безумного, так и хочется, поведать об этой девушке, которая верила, что нашла свою единственную любовь, и готова была любить сильно и преданно, но, конечно же, без всяких надрывов. Хотелось бы, и, право было бы приятно, поведать об ее счастье, однако… однако много мрака на страницах моей хроники, и разве что совсем немного, разве что несколько страничек развеет она своим милым светом.
Вероника, Вероника — милая, хрупкая девушка! Представляя тебя, худенькую, и с такими ясными, нежными большими очами — хочется написать лирическую поэму, полного чувства святой Любви, и закончить ее например так: «И в счастье годы проходили — по прежнему любовью жили». Вероника, Вероника, как же не подходишь ты своей нежной душой, к тем грозным годам, в которых суждено было провести тебе свою короткую жизнь! Как бы расцвела ты, родись на блаженных островах, где придавалась бы искусствам — читала, рисовала, сочиняла музыку — любила бы всегда, и чувство это было бы спокойным и сильным. Но довольно, довольно — теперь я вынужден рассказать то, что было с ней на самом деле.
Мы оставили ее и Рэниса под лунным светом, на поле к востоку от Серых гор, где они, позабывши обо всем, кружились в упоительном вихре — оставили под чутким присмотром Тгабы-Сильнэма, который шептал зловещие слова о сужденной им всем тьме. Орк-эльф стоял прислонившись спиною к стволу могучей ели и густая тень от ветвей надежно скрывала его. Так простоял он до самого рассвета — и до самого рассвета они, раз прекративши свой танец, и вновь остановившись в каменном круге, обнялись, соединились в крепком поцелуе; простояли так несколько часов не чувствуя ни мороза, ни усталости — для них не существовало времени. Будь они наделены даром высшей жизни, так, быть может, и простояли бы годы — ведь говорится же в давнем преданье об встречей двух перворожденных — князя и прекрасной девы, как тогда, на заре времен, встретившись, они простояли просто глядя друг другу в очи несколько веков — и то было в те святые годы, когда подобное было вполне возможно, когда души еще не знали ни корысти, ни суеты — как вечно тянущиеся к звездам древа, как незыблемые монолиты стояли они тогда. Так и теперь эти двое, стояли забывши о мире, но слившись в поцелуе, черпая друг от друга бесконечные силы.
Но вот разгорелась заря, и небо в глубине своем стало ярко-бордовым, а ближе — застыли спокойные темно-голубые облако. Над щербатой полосою дальних лесов начинал восходить солнечный диск, когда Тгаба пробормотал: «Ну не век же им стоять…» — и сделал несколько шагов в их сторону, намериваясь растолкать их, сказать, что завтракать вчерашней зайчатины пора, да дальше, в дорогу поспешать…
Но вот он остановился — морда его искривилась злобной гримасой, он заскрежетал клыками:
— Сикус, маленький пройдоха! Ты такой ничтожный, что я и забыл про тебя!.. Что ты мог слышать этой ночью — да где же ты?!..
И он бросился в лес; пробежав несколько шагов уже и остановился, так как увидел Сикуса — этот костлявый человечек, лежал неестественно, мучительно сжавшись, возле дотлевающих углей — лежал без всякого движенья, и вся его жалкая фигурка выдавала такое мучительное напряженье, что, казалось, дотронься до него, и он весь разорвется.
— Ты мог слышать то, что тебе не полагается… — прохрипел, присаживаясь с ним рядом Тгаба-Сильнэм. — …Спишь? Да знаю я тебя, знаю — притворяться да обманывать ты хорошо умеешь. Да — это у тебя лучше всего иного выходит. Небось все слышал, а теперь думаешь… Нет — не выйдет. Сейчас и ударю ножиком, да так ударю, что крови не будет, спрячу тело так, что и не найдет никто. Решат они, что сбежал — ведь кто ж знает, что ожидать от тебя, дурня… Верно я говорю…
Тут он одной сильной лапой вдавил в снег, вторую приготовил для удара — Сикус даже и не дернулся, как должен был бы дернуться спавший, и ничего не ведавший — чем только больше уверил Тгабу в своем притворстве. Кинжал уже должен был обрушиться на несчастного, но тут за спиною Тгбы раздался звонкий смех, и тут же птичьим переливом разлился голос Вероники:
— Так бы мы и стояли! Так бы мы и стояли до скончания дней! Но птица в небе закричала и вернулись мы!.. Эй, Элсар (напомним, что это еще имя придуманное себе Сильнэмом) — как спалось? Ты только проснулся, да! И Сикуса будишь? И правильно, правильно — разве же можно спать в такой чудесный день, когда кругом столько жизни! Сейчас же!..