В каком-то болезненном оцепенении прошло с четверть часа, и тогда, увидев, что эта, только что поднявшаяся братская могила слабо шевелиться, услышав стон из ее глубин исходящий, поспешно принялись ее раскапывать.
Доставали тела — многие были уже мертвы, многие изуродованы, но еще живы. Сколько же было этих кровоточащих тел — казалось, что никогда они не закончатся!.. И все то, это их раскапывание в крови происходило, так что кровь под ногами хлюпала, и всем то так мерзко от этой крови было, так мерзко… хотелось бежать от совершенного, и забыться, но надо было продолжать это страшное занятие, и они продолжали — при этом старались не смотреть друг на друга. Рядом работали и подбегающие, все новые Цродграбы, и оставшиеся в живых звери.
Вот и лев. Царь зверей был еще жив, однако, все тело его было так раздроблено, что и поднять его не решились — понимали, что от этого дух покинет могучее тело. В эту трагичную минуту стихли всякие удары, наступила мертвая тишина, а затем — послышался хор птиц, которые облаком над их головами кружили — пение их было негромким, но то чувство, которое в нем звучало так сходно было с тем трагичным чувством, которое все они испытывали, что и слезы покатились обильно.
Царь зверей приоткрыл свое золотящееся око, и печальным взглядом посмотрел на всех стоящих поблизости — а там были и братья, и Рэнис, и Барахир — и всем потом надолго этот взгляд запомнился — он был такой глубокий и спокойный, как светлый летний полдень, как наполненные солнцем облака, в лазурной глубине. И все ожидали, что скажет он сейчас какую-то речь сколь мудрую, столь и длинную — но у него уже не оставалось сил на длинные речи, и он смог молвить только:
— Любите друг друга…
Затем око его закрылось, и наступила тишь — даже и птицы больше не пели, все замерло, повеяло холодным ветром, а свет стал меркнуть, и всем подумалось, что наступит тьма, и будут они блуждать в ней, одинокие, мерзнущие — тогда, забывши о недавней вражде, устремились друг к другу, и глядя в очи окружающих, без разбора — зверь то иль Цродграб, шептали: «Прости… Брат мой… Сестра моя… Я люблю тебя…» И были среди этих очей и очи Вероники, и уж каждый, кто только в эти очи заглянул, чувствовал великую радость — такая там нежная любовь сияла…
В этом шептании, в этом молении о прощении и о любви прошло какое-то время; какое никто не знал, но, когда закончилось оно, и, когда взглянули они на противоположный берег, то увидели, что там стоит уже неохватная толпа Цродграбов — целое море — и все они в волнении следили за происходящим.
Свет не обратился во тьму, благодатное тепло не стало лютым холодом, однако все таки и свет стал более тусклым, нежели прежде; и временами проскальзывали в тепле ледяные струйки, будто прорвавшись, витали в воздухе какие-то незримые, морозные черви.
Между тем, собрали всех мертвых, и было их, по меньшей мере, три сотни, их отнесли в сторону, и все чувствовали себя грязными — страстно хотелось смыть с себя кровь, и они ступали в кисельную реку, но это мало помогало — все равно оставалось такое чувство, будто все они в этой крови, и земля то — некогда теплая и благодатная — ведь и она теперь вся кровью была пропитана…
Прошло еще какое-то время, и вот мертвые, без разбора звери или Цродграбы, были отнесено на поле с желтыми цветами, и там погребены. На том же месте, где был положен лев, вырос трехметровый цветок, и распустившись могучими своими лепестками, выпустил вверх подобие золотящегося облачка которое, коснувшись купола, закрыло те прорехи которые в нем были, и через которые пали уже несколько снежинок, каждая размером с деревенский дом.
Раненых было гораздо больше чем мертвых и их набиралось не менее тысячи. Их отнесли в глубины парка, и там разложили около озера испускающего из глубин своих печальную, солнечно-водную струю. Для всех этих раненых, конечно, нашлись врачеватели — и то были не Цродграбы, но, в основном звери, которые знали целебные свойства всяких трав и кореньев. Конечно, была там и Вероника, и она неустанно переходила от одного к другому, и каждому то дарила свою лучезарную улыбку и прикосновение своей ручки, от которой словно бы тяжесть какая-то с души срывалась.
И все ждали, когда она подойдет к ним, и старались не тосковать, когда шла она дальше, так как понимали, что и братья их и сестры — все, а не только они должны были принять эту целебную любовь.