Почти никто ничего не говорил — только смотрели с любовью, только целовали, только шепотом и плача, просили друг у друга прощения.
Вообще же, горькое чувство охватило всех — и та большая часть Цродграбов, которые появились, когда побоище уже было закончено, испытывали тоже, что и те, кто убивали. Все они понимали, что, окажись они в первых рядах — делали бы тоже самое, и точно так же смывали бы с себя теперь кровь, или же уже лежали, успокоенные, в этой земле. Когда они стали переходить по мосту, то обнаружили, что он из пряника — однако, при мысли о еде испытали что-то сходное с отвращением: представьте, ежели рядом с богато уставленным столом разорвало человека и вся еда забрызгана в его крови — стали бы вы есть подобную еду даже если бы были очень голодны?.. И они старались поскорее пройти этот мост. Многие переплывали через кисельную реку, однако, и кисель этот не пили, так как и в нем тоже, по их разумению, была кровь.
Что касается Даэна, то его бесчувственное тело, вынесли из бойни, еще по указанию льва, и когда безумие их оставило, его подобрали, и вместе с иными ранеными отнесли в сад.
Через некоторое время, он пришел в себя, и приподнявшись, увидев раненых зверей и Цродграбов, прежде всего сообщил братьям своим и Барахиру, что напал на него Сильнэм. Тогда то и вспомнили про Сильнэма, однако, нигде поблизости его не было — стали расспрашивать, и выяснилось, что видели как некто с проклятьями переплывал через кисельную реку, затем побежал через поле, а дальше его уж и не видели…
Первой мыслью разъяренного своей неудачей Сильнэма было выбраться наружу, и попросту раздавить этот холм вместе со всеми, однако — этому замыслу не суждено было сбыться, так как, выбравшись, он обнаружил, что возле холма стоит стража еще из десятка Цродграбов — они то уже поняли что к чему, и даже снежинки, которые на холм падали они улавливали, что уж, конечно, было излишеством.
Еще несколько сот Цродграбов ждали своей очереди, и с одним из них Сильнэм столкнулся лоб в лоб. Конечно, тут же на него набросились с расспросами, а он окинул их полным ненависти взглядом, заскрежетал клыками, и прорычал:
— Дождитесь своей очереди, там все и узнаете!..
Они не унимались, все задавали ему вопросы, и чаще всего спрашивали про Барахира и Веронику — он ударил нескольких из них, вырвался и бросился бежать. Впрочем, далеко он не убежал, решил вернуться, и, ежели уйдет стража, все-таки обрушить холм.
Он вернулся, и, укрывшись в непроглядной тени, наблюдал. Цродгабы о чем-то сговорились, и остался тот самый десяток стражников. Он прождал битый час, а они все сторожили. Переговаривались, жаждя поскорее ступить на чудесную землю — из своего укрытия Сильнэм слышал, как ворчат их желудки — он скрежетал клыками, он прикидывал, сможет ли управиться с десятью, и понимал, что сейчас, израненный, издерганный и с одним Цродграбом бы не справился. Между тем, как и было у них оговорено, на смену первым пришли десять иных, спросили, между прочим и про Барахира… Тогда он, шатаясь из стороны в сторону, больше от ненависти, чем от усталости, развернулся и побежал…
В этом, до едкости мрачном, ледяном лесу ему было и хорошо, так как он отражал состояние его души, но было ему и жутко… Такую жуть такую тяжесть, не дай вам небо испытать; разве что можно сравнить ее, с тем узником, который по каким-то причинам упустил свою любовь, все счастье юности, а потом вот, в кручине страшной, не знает что делать, и оторванный от любимой своей мечется в своей клети, и испытывает такие муки, которые и денно и нощно длятся, и которых ни один палач еще не придумал. Вот такие то муки безвозвратно утерянного и чувствовал Сильнэм. Среди мрака и злобы, вдруг поднимется образ Вероники — воспоминанье, как звала она поиграть в снежки, как братом его звала — и воспоминанье то это, словно игла раскаленная в напряженные до предела нервы войдет, и вновь заскрежещет он клыками, и искаться мучительной судорогой окровавленная морда.
Вот он с налета обхватил какое-то черное дерево, вжался в него мордой, и был ствол таким ледяным, что кровь тут же в него вмерзла, и он не мог уже оторваться, и он долго хрипел что-то про покаяние, и жаждал вернуться, а затем — разошелся пронзительным хохотом, и начал твердить: «Ну уж нет… нет!.. Я вас всех в порошок разотру, мерзавцы вы этакие!.. Что, Сильнэма решили околдовать, ну уж нет! Будет вам месть!.. Я вас истопчу, я ж вас!..» — и тут он из всех дернулся, и оставив на стволе часть грубой своей кожи, чувствуя, что кровь течет теперь по нему беспрерывно, побежал дальше.